Лев Толстой и парадоксы несуществования

      Наконец-то у нас в музее появилась возможность снова записывать философские семинары (приняли на работу технических специалистов). Для меня эти записи интересны и важны не столько с точки зрения фиксации моментов жизни музея, истории проведения этих мероприятий, которые существуют уже свыше 13 лет, а совсем по другим причинам. Интересны мысли, идеи, высказанные иногда вскользь  –  в полемике, в обсуждении, в ответах на вопросы, но имеющие значимость для понимания наследия Толстого, его взглядов на мир и человека.
      18 марта Надежда Александровна Касавина выступила с интереснейшим докладом, в названии которого получила отражение фраза из толстовского дневника 1907 года: "Если бы я не знал, что я умру (как, я думаю, не знает этого животное), ответ на вопрос: зачем жить? — был бы очень легкий: жить, удовлетворяя своим животным потребностям. Но ведь во мне есть то свойство разума, по которому я знаю, что я умру, что моя жизнь здесь есть только прохождение, что заботы ни о моем здоровье, ни о моем имуществе, ни о моем почете, ни о моей славе, ни о том, что я сделаю для моей семьи или для моего народа, не могут доставить мне блага — я умру, исчезну, и потому совершенно все равно, был ли я здоров, богат, славен, были ли мои наследники, соотечественники, даже род человеческий более или менее счастливы, потому что всего этого для меня не будет, да не будет и для самого себя. Что же мне делать во время этого перехода моего в этой жизни из одного несуществования в другое несуществование? Ответить на это я могу с двух сторон, и оба ответа одинаковы. С одной стороны, я не могу не признать того, что мое появленiе здесь и мое прохождение через жизнь должно быть нужно той силе, которая послала меня сюда, и нужно это прохождение мое не как животного только, а как животного существа, одаренного разумом, т. е., что я должен делать в этой жизни что-то такое, для чего нужен разум. С этой стороны положение мое подобно тому, в котором был бы работник, который был бы в том одурманении, при котором он забыл все то, что было с ним перед этим, и который очнулся в неизвестном ему месте с лопатой в руках и подле недокопанной, но начатой, выходящей из недоступного отдаления канавы. Кто-то властвующий над ним, очевидно, хочет, чтобы он продолжал той лопатой, которая дана ему в руки, начатую работу. То же испытывает и человек, являющийся в этот мир и входящий в обладание своего разума: он не может не сознавать, что кто-то хочет от него то, чтобы он своим разумом продолжал начатую в этом мире разумную работу. [12 Сентября 1907. Я. П.] Таков один, с одной стороны, ответ на вопрос о том, что делать человеку во время прохождения его в этом мире от одного несуществования к другому? Другой, с другой стороны ответ на тот же вопрос, еще более ясный и, если можно так сказать, еще более несомненный, это то, что живу я в этом мире для блага, для блага и ни для чего иного, как только для блага. И говорит мне это уже не разум, не случайные мои рассуждения, наблюдения, а не переставая все существо во все время моей жизни...".
      На этом толстовские размышления, занявшие в дневнике два дня (11 и 12 сентября), не закончились. Л.Н. еще долго писал о истинном благе человека и о его осознании – о "втором" ответе на вопрос. Всё это, несомненно, очень интересно, находится в русле толстовских рассуждений о смысле жизни, имеющихся во многих произведениях начиная с "Исповеди". Но эти рассуждения рождают закономерный вопрос у каждого, кто знаком с толстовской концепцией человека как существа духовного, концепцией человеческой жизни: почему же речь тут идет именно о "несуществовании", ведь истинная жизнь всегда, со времени перевода евангельского текста на рубеже 70-80-х годов, связывалась Толстым не с жизнью тела – рождающегося и умирающего – а с жизнью духа, который всегда был, есть и будет, для которого не может быть никакого несуществования? Этот вопрос и задал Евгений Иванович Рачин во время дискуссии после доклада.
      Толстой всегда, особенно в последние 30 лет жизни, применял в своих текстах двойственный подход к проблеме человеческой жизни и ее смысла. Этот подход и не мог быть иным, ибо рассуждения Толстого велись как бы в двух плоскостях. Писатель иногда размышлял как человек, который ищет реальный смысл жизни – не в теории, а на практике, здесь и сейчас. Такая личность и рассуждала о том и ином "несуществовании", о жизни как всплеске, миге между прошлым и будущем и о возможных опорах, основаниях этой самой жизни, которая в обыденном человеческом сознании, в сиюминутности нашего бытия и не могла представляться иначе, чем жизнь тела. Здесь, в этой дневниковой записи, мы и встречаем такой живой, непосредственный подход к жизни. Если взять примеры из художественных произведений Толстого, то по пути таких рассуждений шел Константин Левин. Для таких рассуждений ключевое понятие – смысл жизни, с ним связаны размышления о разуме и о "благе" жизни, осознаваемом помимо разума.
      Иной путь размышлений, также представленный в толстовских сочинениях, предполагает решение проблемы тела и духа и осознание качественно иных представлений о жизни – той жизни, которая никогда не начиналась и не кончалась, для которой нет несуществования и нет вопроса о том, что было прежде и будет после, потому как эти "прежде" и "после" не связаны с самой жизнью. Такое понимание предполагает наличие духовного опыта, прозрения, откровения, которое не дается априори, а приобретается самой жизнью. Из толстовских героев по этому пути часто шли умирающие персонажи, которые именно на пороге смерти осознавали, что ее не существует, которые доходили до искусно описанной художником слова границы между подлинным "Я" и "я" телесным (Князь Андрей, Иван Ильич, Василий Андреевич Брехунов). Демонстрируя подобный метафизический подход, Толстой показывал, что само представление о "несуществовании" уместно для иного мира, мира обыденности, существующего перед глазами до тех пор, пока их все еще покрывает пелена "майи", материальной иллюзии. Герой, достигший "того" мира, смотрит "оттуда" "сюда" и искренне удивляется тому, что происходит и происходило с ним до пробуждения. Это "метафизическое остранение", остранение особого рода звучит в толстовских текстах в высшей степени удивительно. Вот, например, взгляд "оттуда" умирающего Брехунова: "Он напрягает слух и слышит дыханье, даже слабый храп Никиты. «Жив, Никита, значит, жив и я»,— с торжеством говорит он себе. И он вспоминает про деньги, про лавку, дом, покупки, продажи и миллионы Мироновых; ему трудно понять, зачем этот человек, которого звали Василием Брехуновым, занимался всем тем, чем он занимался. «Что ж, ведь он не знал, в чем дело,— думает он про Василья Брехунова. — Не знал, так теперь знаю. Теперь уж без ошибки. Теперь знаю». И опять слышит он зов того, кто уже окликал его".
      Он "не знал", а я "теперь знаю". Вот она, разница между жизнью – как её понимал Толстой – и несуществованием, тем самым настоящим несуществованием, которое никак не зависит от времени.
      Мы, читатели текстов Толстого, произведений и дневников, имеем сейчас уникальную возможность полностью проникнуть и в его творческую лабораторию, и в его мыслительный процесс, в ходе которого затрагивались вопросы, столь важные для самого настоящего, подлинного человеческого существования.

https://tolstoymuseum.ru/news/2026/03/19/83594/