Туман. глава 18. Милан

Глава 18. Милан

Зоран и Милан покинули деревню на рассвете. Долина ещё дремала в холодном утреннем воздухе, между скал вился туман, пряча за собой тропу, по которой они шагали, не говоря ни слова. Железнодорожной станции в их горной деревне не было, поэтому им пришлось спускаться в городок, расположенный у подножия хребта. Дорога была непростой: узкая, извилистая, местами размытая ночным дождём. Они шли молча, каждый погружённый в свои мысли. Милан несколько раз останавливался, оглядывался назад, будто пытаясь запомнить родные места в последнюю минуту. Добравшись до городка, они вышли на главную улицу, где уже начиналась утренняя суета. Рыночные лавки раскрывались, торговцы выкладывали товар, а у пекарни стояли первые покупатели за свежим хлебом. Город казался живым, но чужим. На вокзал они пришли за несколько минут до прибытия поезда. Гул локомотива огласил станцию, и через мгновение состав мягко остановился у платформы. Бросив последний взгляд на городок, Зоран и Милан вошли в вагон. Поезд тронулся, за окнами поплыли поля, холмы, редкие деревушки. Они смотрели, как исчезает привычный мир, уступая место неизведанному.
— Думаешь, в Загребе нас ждут? — вдруг спросил Милан, нервно постукивая пальцами по колену.
— Не знаю. Но назад дороги нет, — ответил Зоран, не отрывая взгляда от окна.
Когда поезд въехал в Загреб, солнце уже стояло высоко. Город встретил их шумными улицами, запахами кофе и свежего хлеба, спешащими людьми. Они переглянулись — их новая жизнь начиналась здесь. Город не принял их сразу. Загреб встретил запахом пыли и прогретого камня, сквозняками на вокзале, где пахло чужими судьбами, и старыми трамваями, гремяще несущими людей куда-то в будущее. В общаге, куда их поселили на время вступительных экзаменов, пахло дешёвыми сигаретами, залежалой бумагой и лёгким, ни с чем не сравнимым напряжением людей, готовых вот-вот переступить свою судьбу. Первым, кого они встретили в коридоре, был Роберт Фуца. Вот уж кого не ждали. В школе они не дружили. Вражда? Да какая вражда — скорее, вечное подначивание, борьба за первенство, смешные поединки, которые в семнадцать кажутся вопросом жизни и смерти. А тут — свой. Свой! И радость от этого была странной, почти детской. Экзамены прошли как один вымотанный день. Слова на листах заплывали, пальцы цеплялись за стол, в аудитории пахло мелом и пугливыми надеждами. Они выходили с экзаменов в полубреду, бродили по улицам, щупая старый город кончиками пальцев, замирали на мостах, глядя в реку, как в чужую судьбу. А потом были списки. Трепет секунд перед тем, как глаза находят знакомые фамилии. Милан и Зоран вцепились в них жадно, будто боялись, что буквы сейчас спросят: «А вы кто такие?» Но фамилии были на месте. Милан – журналистика, Зоран – экономика. Город, кажется, наконец-то принял их. Сентябрь встретил их горячей водой и комфортом общежития «Младост», лучшего в университете. Зоран и Милан, привыкшие к скрипу половиц и звуку ветра за тонкими окнами, теперь жили в почти роскошных условиях: своя комната, свой душ, даже чистые шторы на окнах. Первые дни они ходили по коридорам, словно туристы в пятизвездочном отеле, не веря, что это — их дом. Учёба с самого начала была тяжёлой, особенно для Милана, который поставил себе задачу — быть не просто студентом, а лучшим. Он впитывал знания с какой-то почти физической жадностью, ночами сидел в библиотеке, записывал каждую мысль профессоров, ловил их на переменах, дослушивал лекции в коридорах. Денег катастрофически не хватало, и потому, едва освоившись, он устроился работать в университетскую библиотеку. Зарплата была смешная, но давала главное — доступ к книгам и время на учёбу. И вот однажды он заметил странную вещь. Английский язык, который прежде казался ему нагромождением хаотичных букв, вдруг стал складываться в осмысленные предложения. Он сам не понимал, как это происходит: читал газеты, журналы, что-то выписывал, сверялся со словарём. А потом словарь стал не нужен. Слова запоминались сами, будто кто-то незримый раскладывал их в его голове, аккуратно, как книги на библиотечных полках. К концу первого курса он уже свободно читал по-английски. На лекциях переводил друзьям сложные статьи, в библиотеке мог объяснить иностранному профессору, как найти нужную книгу. И это было похоже на чудо. На что-то, к чему его вело ещё с детства, но что открылось ему только сейчас, в шумном, полном солнечного света Загребе.  К концу второго курса, когда его однокурсники всё ещё разбирались с грамматическими конструкциями, Милан уже входил в двери редакции «Телеграма» как свой. Здесь пахло типографской краской, свежими новостями и кофе, который бессменно варила пожилая секретарша редактора. Его определили в архив — разбирать старые подшивки, сортировать письма, отыскивать в пожелтевших страницах то, что могло бы ещё пригодиться. Казалось бы, работа монотонная, но даже здесь он ухитрился проявить себя. Две его короткие заметки о студенческой жизни неожиданно приняли в номер, и Милан, впервые увидев своё имя на газетной полосе, испытал странное, почти физическое ощущение — словно он открыл дверь, за которой всегда хотел оказаться. Но работа отнимала слишком много времени. Ночи он проводил, перетряхивая пыльные папки, а утром, слипшимися от усталости глазами, читал лекции. Учёба уходила на второй план, и эта мысль не давала ему покоя. Он уже собирался уйти, поставить точку на этой истории с журналистикой, вернуться к книгам, как вдруг… В тот вечер он разбирал стопку старых фолиантов, предназначенных для реставрации или списания. Под его пальцами попалась плотная обложка, потрёпанная, но ещё крепкая. Кожа была почерневшей от времени, а на корешке едва различались выцветшие золотые буквы. Стоило раскрыть фолиант, как из-за пожелтевших страниц потянуло пылью древности, старым воском и чем-то странно родным. На титульном листе, покрытом тонкими трещинами, простыми латинскими буквами было выбито: "Memoria Ultimorum Custodum" — "Память последних хранителей". В правом верхнем углу стоял полустёртый штамп старой библиотеки: "Bibliotheca Sancti Michaelis", и ниже — потемневшая сургучная печать, потрескавшаяся, но всё ещё сохранявшая очертания герба — меч и ключ, скрещённые под щитом. Перелистывая пожелтевшие страницы, он заметил на полях странные пометки. Чёрные чернила, выцветшие до серого, выписывали отдельные слова на латинском и старофранцузском:
— "non omnes revelari debent" ("не всё должно быть раскрыто"), — "sub terra, iuxta fontes" ("под землёй, возле источников"), — "signum lapidis fracti" ("знак расколотого камня").
Некоторые записи были зачёркнуты спешной рукой, а рядом с особенно затёртыми строками стояли крошечные крестики — словно кто-то пытался выстроить невидимую цепочку. На одном из листов взгляд зацепился за фразу, выделенную крупными буквами:
"Qui crucem portavit, viam scivit." ("Тот, кто нёс крест, знал дорогу.")
Эти слова были заключены в грубую рамку, нацарапанную на полях, и внизу стояла короткая приписка на французском: "Cherche la pierre sous la source." — "Ищи камень под источником." В одном из нижних углов страницы, почти на самом краю, он заметил едва различимую строку, сделанную другим почерком — более грубым, неровным, словно писали в спешке.Там стояло всего несколько слов на латыни: "ubi montes et flumina conveniunt" ("где горы встречаются с реками"). И рядом мелким шрифтом, почти незаметно: "terra illyrica" — "земля Иллирии". Иллирия — древнее название земель Балкан, охватывающих территорию нынешней Черногории, части Хорватии, Боснии и Сербии. Он провёл пальцами по выцветшим буквам. Слова будто сами подталкивали его: меч был увезён туда, где реки и горы переплетаются в каменных теснинах, в сердце древней Иллирии. Монастырь. Слово выплыло из прошлого, окутанное запахом ладана и восковых свечей. Оно обожгло его память, пробежалось по коже лёгким холодком. Он вспомнил те узкие коридоры, тёмные, прохладные даже летом. Голоса монахов, звучащие где-то вдалеке. Детство было давно, но этот момент — вечер у реки, звёзды, вспыхивающие в тёмном небе, медленные, неторопливые разговоры — был с ним, как будто произошёл только вчера. Милан замер, перелистывая страницы. Примерно на середине книги взгляд наткнулся на название главы:
"De Vita et Fato Godofridi de L’Enn" — "О жизни и судьбе Годфруа де Л’Энн", одного из последних хранителей реликвий Ордена Тамплиеров. Теперь он точно знал: он не может просто так закрыть эту книгу. Не может пройти мимо. Ему нужно узнать, что скрывается за этими бумагами. В 1243 году, в замке Л’Энн, окружённом непроходимыми лесами Пикардии, родился мальчик, которому суждено было войти в историю. Его назвали Годфруа — в честь знаменитого Готфрида Бульонского, первого правителя Иерусалима. Отец его, мрачный и суровый сеньор Рено де Л’Энн, сражался с англичанами во времена Святого Людовика и мечтал передать сыну свою воинскую доблесть. С детства Годфруа учился владеть мечом, метать копьё и понимать латынь. Его мечта была одна — отправиться в Святую Землю. В 1259 году, в шестнадцать лет, он стал оруженосцем у дяди, графа Тибо де Бриена, который вступил в Орден Тамплиеров. Через год они отплыли в Акру. В 1260 году, прибыв в Палестину, Годфруа сразу столкнулся с реальностью войны. Он участвовал в битве при Арсуфе против мамлюков, видел смерть братьев и сжигал тела павших, чтобы не допустить осквернения. В 1265 году султан Бейбарс начал наступление, и тамплиеры оказались в смертельной опасности. Но именно тогда магистр Ордена посвятил Годфруа в великую тайну. В древних катакомбах храма Соломона они нашли меч, выкованный из металла, который, по легенде, упал с небес. Его называли Клинок Архангела. Согласно преданию, этот меч был фрагментом огненного меча, который принадлежал самому архангелу Михаилу и мог даровать победу в битве. Но была проблема: меч был проклят. Всякий, кто держал его слишком долго, слышал голоса, нашёптывающие о войнах, крови и конце света. Годфруа поклялся охранять реликвию, но он ещё не знал, какую цену придётся заплатить. В 1291 году Акру осадили войска султана Калауна. Город был обречён. Магистр Ордена приказал Годфруа бежать с реликвией. Он покинул крепость последним, вырываясь сквозь потоки пламени и крови. Сначала он отплыл на Кипр, затем бежал в Италию в аббатство Сакра ди Сан Микеле. Но в 1307 году Филипп IV Красивый начал преследование тамплиеров. Инквизиция охотилась за реликвией, меч был слишком опасен, чтобы попасть в чужие руки. Тогда Годфруа сделал единственный возможный выбор: он скрылся на Балканах, в монастыре, затерянном среди гор. Это было последнее убежище Ордена, где его ждали братья. Там, глубоко в пещерах под монастырём, он спрятал меч Архангела .
 В 1314 году, услышав, что Жак де Моле сожжён в Париже, Годфруа понял: Тамплиеры уничтожены. Но он не сдался, он спрятал меч в подземелье под алтарём — в месте, о котором знал только он и приготовился к бою. Инквизиция нашла монастырь и окружила его. Они требовали выдать хранителя и реликвию. Но монахи не предали брата. Когда рыцари-инквизиторы ворвались внутрь, Годфруа вышел к ним. Сражение было жестоким. Годфруа сражался один против нескольких десятков воинов, и, несмотря на численное превосходство противника, долго не сдавал позиции. Он убил многих. В какой-то момент над монастырём опустился густой туман, полностью скрывший поле боя. Это позволило ему продержаться ещё дольше. Но предательство всегда оказывается сильнее. Удар в спину положил конец битве. Перед смертью Годфруа произнёс:
— Кто коснётся меча, неся зло, обречён гореть в огне.
С тех пор всякий раз, когда над этой местностью опускается особенно непроглядный туман, происходит убийство. Его похоронили в тайной крипте монастыря. Меч так и остался скрытым. Лишь посвящённые могли разгадать символы, оставленные Годфруа на своем нательном кресте. Прошли века. Монахи сменялись, монастырь превратился в заброшенное место, где лишь старики рассказывали истории о рыцаре, который никогда не спал. На следующий день Милан показывал свою находку Зорану.
— Ты понимаешь, что это значит? — голос Милана дрожал, хотя он старался казаться спокойным.
Зоран молча смотрел на пожелтевшие страницы кодекса, вчитываясь в каждое слово, словно пытался пробить взглядом толщу веков. Его лицо вспыхивало, как у человека, внезапно осознавшего, что вся его жизнь была лишь прологом к чему-то гораздо большему.
— Меч, который выкован не из обычного металла… — Зоран выдохнул и медленно провел пальцем по старому рисунку, изображавшему клинок с выгравированными символами. — Это легенда.
— А если нет? — Милан откинулся на спинку стула, его сердце колотилось. — Если он действительно существует… и всё это время находился под нашими ногами?
Милан чувствовал себя странно. В его жилах текла кровь кузнецов — деда, отца, предков, которые поколениями работали с металлом, создавали мечи, доспехи, инструменты. Он знал, как ощущается настоящий клинок в руке. Как звучит сталь, если провести по ней пальцем. И теперь перед ним стояли строки, утверждающие, что где-то скрыт меч, выкованный из металла, упавшего с неба. Он больше не мог просто смотреть на эти записи. В нем боролись два голоса. Один шептал, что он не археолог, не искатель приключений, а обычный студент, который должен оставить всё как есть. Другой — голос, похожий на грохот молота по наковальне, — требовал найти меч. Дотронуться. Проверить. Узнать правду. Зоран, напротив, был на грани эйфории. В его голове уже складывалась картина: тайное братство, инквизиция, скрытые катакомбы. Он обожал древние загадки, но сейчас всё было реальным.
— Если мы найдём его… — начал он, но осёкся.
Они оба знали, что «если» здесь неуместно. Они найдут его. Вопрос был лишь в том, готовы ли они к тому, что произойдёт потом.