В день поэзии. Даниил Андреев

ПРЕДИСЛОВИЕ

О Данииле Андрееве я узнала из лекции одного известного филолога. Меня поразило, что такая всеобъемлющая книга«Роза Мира» была написана Даниилом Андреевым во Владимирской тюрьме, в которой он провёл 10 лет. Полторы тысячи бессонных ночей, и мы имеем эту книгу.
И это говорит о высочайшей духовной силе этого человека.
«Роза мира» Даниила Андреева — одна из самых удивительных книг в истории русской литературы: это трактат об устройстве мироздания, объяснение скрытого устройства мироздания, план спасения человечества, а также хроника видений и пророчеств автора.

Принимать этот текст на веру так же сложно, как считать его «просто литературой»: при всей поэтической образности текста автор настаивает на том, что видел все описанное своими глазами, и это знание, которое он должен передать человечеству.
К нему шли потоки, и он записывал.
Если в науке надо доказывать, то в литературе не дОлжно и не нужно, потому что в литературе, чем субъективнее, тем достовернее. Здесь достовернее опыт человеческого сердца, тем более такого, как сердце Даниила Андреева, которое не выдержало в тюрьме этого потока информации.
Он описал две опасности для человечества:
- опасность уничтожения в третьей мировой войне, видя отголоски первой мировой войны и пройдя через вторую мировую войну.
- опасность неограниченной тирании.
Если атомная война грозит физическим уничтожением, то всемирная тирания уничтожит человечество духовно.


Образ изможденного человека, уходящего в создаваемые им миры из общей тюремной камеры,— пожалуй, самый волнующий и возвышенный из них.
Мне больше всего созвучна глава 3 (Книга 5),
Где говорится об отношении к животному миру.
Это было для меня откровением, потому что я также чувствую (описано в этом эссе «Немного о книге «Роза Мира»).

Кому будет интересно, тот и сам прочтёт эту книгу на 672-х страницах с оглавлением и разбором непонятных для нас слов. Или же прочесть о ней в любых источниках.


1. БИОГРАФИЯ ДАНИИЛА ЛЕОНИДОВИЧА  АНДРЕЕВА

Даниил Леонидович Андреев – русский советский поэт, писатель, философ-мистик родился 2 ноября (20 октября) 1906 года в Берлине. Умер 30 марта 1959 года в Москве. Мать Даниила Андреева, Александра умерла после родов, а его отец, знаменитый русский писатель – Леонид Андреев, винил мальчика в смерти жены. Бабушка Евфросинья Велигорская забрала внука в Москву.  Даниил Андреев рос болезненным ребенком, постоянно простужался, подхватывал инфекции. Когда мальчику едва исполнилось шесть лет, он заболел дифтерией. Сам Даниил оправился — молодой организм сумел побороть болезнь. А вот бабушка Андреева, заразившаяся дифтерией от него, умерла.
Затем Андреев воспитывался в семье тети – Елизаветы Добровой, которая была замужем за известным московским доктором Филиппом Александровичем Добровым.
Отец навещал сына редко, раз в два месяца. Привозил подарки, в основном, книги.
Несмотря на столь юный возраст, мальчик тяжело переживал смерть любимой бабушки. Даниил начал винить себя в бедах, происходящих с семьей, в смертях матери и бабушки. Дошло до того, что мальчик твердо решил покончить с собой, чтобы наказать себя за гибель родных, а также чтобы поскорее встретиться с ними на небесах. Даниила спасли в последний момент, буквально перед прыжком с моста — ребенок хотел утопиться.
Подобные переживания не могли не сказаться на характере Даниила Андреева, он рос скрытным и замкнутым, однако чутко реагировал на происходящее вокруг. Тетка
окружила мальчика любовью, познакомила его с выдающимися писателями и деятелями искусства того времени. Максим Горький был крестным Андреева, а дом часто посещали Иван Бунин, Федор Шаляпин, Александр Скрябин. Творческая атмосфера сильно повлияла на юношу.  Отчасти ей это удалось — став постарше, Даниил заинтересовался искусством и поэзией. Мальчик увлекся театром, а также начал сочинять собственные стихи, поэмы и рассказы.
Первое стихотворение «Сад» появилось весной 1915 года, в этом же году созданы первые рассказы «Путешествие насекомых» и «Жизнь допотопных животных» (не сохранились). Также в детстве, по воспоминаниям супруги Аллы Александровны, Андреев создал огромную эпопею, где действие разворачивается в выдуманном межпланетном пространстве. В детской на уровне своего роста мальчик рисовал портреты правителей выдуманной им династии.
Так что ещё в детстве он придумывал миры, которые не существуют. Он их населял существами, сочинял языки для этих миров,
составлял карты.
Он помнил два своих предыдущих воплощения. Это Индия, где он индийский принц.  И это мир, где три солнца: одно изумрудное, другое голубое, третье жёлтое.
И описывал пейзажи, когда, например, одно солнце садится, а два других продолжают светить.
В сентябре 1917 года Андреев поступил в Московскую гимназию Е. А. Репман. После преобразования гимназии в единую трудовую школу в 1918 г., закончил её в 1923 году.
Писательский талант был очевиден, поэтому в 1924 году он продолжает учёбу в Высшем Литературно-художественном институте им. Брюсова, на Высших литературных курсах Моспрофобра.

Из воспоминаний Аллы Александровны Андреевой.
«Окончив литературные курсы, он понял, что печататься не будет. Никакие колебания, никакие затемнения души никогда не касались творчества, вернее — его правдивости. Места в советской действительности того времени Даниилу Андрееву — поэту — не было.
Выход нашел для него двоюродный брат, сын Филиппа Александровича Доброва, Александр Филиппович. Сам он, окончив Архитектурный институт, не смог стать архитектором после перенесенного энцефалита и работал художником-оформителем. Он обучал Даниила Леонидовича писанию шрифтов, это давало возможность зарабатывать на скромную жизнь.
Писать же Даниил не переставал никогда.
Четкие черты личности определили и особенности его творчества.
Ощутимое, реальное — употребляя его термин — переживание иной реальности. Таким в пятнадцать лет было для него видение Небесного Кремля над Кремлем земным.
Ошеломляющее по своей силе в многократно испытанное переживание близости Святого Серафима в храме во время чтения Акафиста Преподобному.
Предощущение образа чудовища, связанного с сутью государства, позже понятого им и описанного.
Ощущение, почти видение демониц, властвующих над Великими городами.
Мощное, полное счастья прикосновение к тем, кого он позже назвал Стихиалями, — прекрасным сущностям, духам земных стихий.
Отношение Андреева к природе нельзя назвать любовью к ней, понимая под словом «любовь» то, что обычно понимается: эстетическое любование и осознание живительности незагрязненной экологической среды. Для него в прямом, а не в переносном смысле все кругом было живое: Земля и Небо, Ветер и Снег, Реки и Цветы.
Он ходил босиком всегда, когда только удавалось. Говорил, что совершенно по-разному чувствует землю в разных местах. На мое возмущение: «Ну, земля, это я понимаю, но что можно почувствовать на грязном городском асфальте!» — ответ последовал: «Безличное излучение человеческой массы, очень сильное».




Окончив институт, он устроился работать художником-шрифтовиком. Но Андреев не оставлял литературу, продолжая писать, однако понимал, что его произведения вряд ли понравятся новому советскому правительству. Особенно писателя занимала тема некой общей религии, которая должна объединить умы людей. Он даже дал название этой религии — Роза мира. Так же позднее он назвал и главное произведение в своей жизни.
Тогда же начинается работа над романом «Грешники». В 1926 году Андреев вступил в Союз поэтов.
В конце августа 1926 года Андреев женился на Александре Львовне Гублёр (псевдоним Горобова; 1907—1985), учившейся вместе с ним на литературных курсах. Пара обвенчалась в храме Воскресенья Словущего на Успенском Вражке. Брак распался к концу второго месяца, официальный развод произошёл в феврале 1927 года, после этого Андреев покинул курсы.
Летний отдых в 1928 году провёл в Тарусе.
В 1930 году начата работа над поэмой «Солнцеворот» (не сохранилась). Летом следующего года он познакомился с Максимилианом Волошиным. 29 июля 1931 года на берегах Неруссы Андреев испытал чувство, которое позже назвал «прорывом космического сознания».
С февраля по март 1932 года Андреев работал сначала литературным правщиком, а потом заведующим соцбытсектором газеты на Московском заводе «Динамо». Летом того же года писатель закончил сборник стихов «Дневник поэта» (уничтожен автором не позднее 1933 г.). В 1933 году Андреев начал работу над сочинением «Контуры предварительной доктрины», оставшимся незаконченным, и над циклом «Предгорья». 20 октября 1934 года в Коктебеле им написано стихотворение «Могила М. Волошина».
В 1935 году Андреев вступил в московский Горком художников-оформителей. 8 сентября создан «Запев» поэмы «Песнь о Монсальвате» (он завершил поэму в 1938 году).

 Осенью 1937 года Андреев приступил к работе над романом о духовных исканиях интеллигенции в эти годы «Странники ночи», задуманном как «эпопея духа» и портрет эпохи. Работа была прервана войной. Андреев закопал роман. И продолжил его в 1947 г.
В конце апреля 1941 года умер Ф. А. Добров, которого Андреев считал своим приёмным отцом. В годы Великой Отечественной войны Андреев работал над поэмами «Янтари» (1942) и «Германцы» (не завершена), закончил цикл стихотворений «Катакомбы» (1928—1941). В июле 1942 года умерла его тётя Елизавета.
В октябре 1942 года Андреева призвали в Красную армию Он вошёл в блокадный Ленинград в составе 196-й Краснознамённой стрелковой дивизии по льду Ладожского озера в январе 1943 года; воспоминания и впечатления о тех событиях лягут впоследствии в основу поэмы "Ленинградский апокалипсис".
Являясь "нестроевым рядовым", состоял в похоронной команде, был санитаром военно-полевого госпиталя, затем художником-оформителем, отозванным с фронта для службы в тылу. Получил медаль «За оборону Ленинграда. 25 июня 1945 года признан инвалидом Великой Отечественной войны 2-й группы с пенсией 300 рублей.
После войны вернулся в Москву, работал художником-оформителем в Московском музее связи.

И сразу после войны продолжил работать над романом «Странники ночи».
4 ноября 1945 года зарегистрирован брак Андреева с Аллой Ивашевой-Мусатовой, с которой они познакомились в начале марта 1937 года.
Из воспоминаний Аллы Александровны Андреевой.
«Этот роман «Странники ночи» Даниил Леонидович начал писать в 1937 году. До него работал над поэмой “Песнь о Монсальвате”, в некоторой степени основанной на средневековых легендах. Эту поэму он не закончил и никогда больше к ней не возвращался.
С 1937 года, по существу, шла уже наша общая с ним жизнь, сначала как очень близких друзей, позже как мужа и жены. Так, как жили мы, жил целый круг людей в те годы, поэтому я попытаюсь рассказать, какой была эта жизнь.
Подавляющее большинство жило в то время очень бедно. Почти все обитали в коммунальных квартирах, куда по большей части были насильно впихнуты совершенно чуждые люди, несовместимые друг с другом.
Сейчас говорят, что в то время были частые снижения цен. Возможно, этого я не помню; зато хорошо помню, как мы покупали масло в количестве ста граммов или кусочек колбасы — она действительно была очень вкусна, и сортов было много, только все на цену смотрели... А в провинциальные города посылали посылки с макаронами.
Но это было лишь фоном, на котором развертывалась настоящая жизнь. А ею, настоящей жизнью, были прекрасные концерты в Большом зале Консерватории; были встречи с друзьями — по три-четыре человека, с приглушенными (от соседей) беседами на самые, казалось бы, отвлеченные темы, для нас самые главные.
Даниил Андреев, пишущий поэму о Монсальвате, был не только понятен в своей захваченности этими образами, он был бесконечно дорог и необходим нам. Потому что для нас, русских — то есть причастных российской культуре, — тема сокрытой святыни, несущей духовную помощь жаждущим этой помощи в окружающем нас страшном мире, была, вероятно, самой драгоценной.
Не знаю, как описать ту атмосферу обессиливающего, тошнотворного страха, в которой жили мы все в те годы. Мне трудно очертить границы этого «мы» — во всяком случае, это все те, кого я знала.
Я думаю, что такого страха, в течение столь долгого времени, не испытывал никто во всей истории цивилизованного человечества. Во-первых, по количеству слоев, им охватываемых; во-вторых, потому, что для этого страха не надо было никакой причины. И конечно, по многолетней протяженности этого калечащего души ужаса. Неправда, что 1937 год («тридцать проклятый...» и т. д.) был самым страшным. Просто в этом году огромная змея подползла вплотную к коммунистам, вот и причина крика. А началось все с начала, с 1917—1918 годов.
Эта жизнь, очень реально описанная, была фоном сложного действия, развертывающегося в романе «Странники ночи».
Роман, конечно, шел от традиции Достоевского, страстно любимого Даниилом Андреевым. Это не было подражанием Достоевскому, но проблемы романа были сродни проблемам романов великого писателя и по своей русскости, и по причастности этих проблем к общечеловеческим — Добра и Зла и их проявления в мире.
В последние месяцы войны из действующей армии отзывали специалистов для работы в тылу. Горком графиков, членом которого он был как художник-шрифтовик, вызвал его с фронта, и последнюю военную зиму Даниил Леонидович служил в Москве, в Музее связи, художником-оформителем.
Конечно, имея возможность бывать дома, он вернулся к работе над романом. Когда рукопись романа была извлечена из земли, оказалось, что неопытный конспиратор зарыл ее очень плохо: написана она была от руки, чернилами, и чернила расплылись.
Он начал все сначала, теперь на машинке, кстати, когда-то принадлежавшей Леониду Андрееву и случайно оставшейся в Москве. Переработанное произведение, помнится, от главы к главе становилось значительнее.
Действие романа разворачивалось в очень реалистически написанной Москве 1937 года со всей спецификой этого времени. Одна из его сюжетных линий рассказывала о группе московских друзей — художнике, библиотекаре, экономисте, архитекторе, археологе, поэте со своей невестой и руководителе этой кучки мечтателей — индологе.
Уверенные в том, что тирания неминуемо рухнет и ночь, в которой они странствуют, сменится рассветом, а рассвет принесёт измученному народу духовное пробуждение, эти люди пытаются найти какие-то опорные точки для будущего мировоззрения.
Вторая линия романа была мистической: полное неприятие одним из героев, астрономом, зла на земле приводило его к идее создания совершенного мира и к безумной и кощунственной мысли о собственной смерти и воскресении.
Стихи звучали параллельно роману: «Песнь о Монсальвате», «Песнь о Нибелунгах», «Древняя память», «Лесная кровь», «Зелёною поймой»…
Когда Даниил приходил к друзьям, он всегда приносил с собой стихи, а позже — очередную главу из романа. «Моё творчество — это лучшее, что во мне есть, а я хочу делиться с друзьями лучшим».
После войны наметился выход из нашей материальной неустроенности. Вместе с давним другом, географом Сергеем Николаевичем Матвеевым, Даниил написал небольшую книжку о русских путешественниках в горной Средней Азии.   От Матвеева здесь было имя уважаемого ученого и конкретный материал, со стороны Андреева — литературная обработка этого материала. Работа не была творчеством, это было честной, искренней, научно и литературно квалифицированной популяризацией.
Тоненькая книжка вышла в Географгизе. В 1946 году последовал следующий заказ: книга о русских путешественниках в Африке. Даниил работал над этой, тоже небольшой, книжкой с горячим увлечением, хотя и-разрывался между ней и романом.
Материал он разыскивал в Ленинской библиотеке. Однажды пришел сияющий и сообщил мне, что нашел сведения об африканской реке, названной именем Николая Степановича Гумилева. Что Гумилев был любимейшим поэтом Даниила Андреева, рядом с Лермонтовым, Алексеем Константиновичем Толстым и Блоком, можно не писать — это ясно из стихов, да и не могло быть иначе.
Книжка о русских путешественниках в Африке была написана, набрана, и набор рассыпан. Больше я о ней ничего не знаю. 
Меня часто спрашивают, предполагали ли мы возможность ареста. Все предполагали возможность и почти неизбежность этого. Ощущение страшного кольца, замкнувшего нашу жизнь, существовало всегда, оно только чуть ослабло во время войны.
Два лета, которые нам удалось провести вместе, были подарком судьбы. Первое лето 1945-го года мы прожили в деревне между Троице-Сергиевым и Дмитровом. Вызывая удивление местных жителей, целыми днями ходили многими вёрстами по окрестностям и не могли нагуляться и надышаться полями и перелесками. Лес был полон чудесной малины, это лакомство после голодных военных лет тоже было радостью.
В августе и в нашу тихую деревню пришло известие об атомной бомбе, сброшенной на Хиросиму. Даниила это потрясло. По-моему, он был одним из первых людей, понявших, что над миром простёрлась небывалая прежде опасность гибели культуры.
Второе наше лето прошло в Задонске. С нами были мои родители и средний брат с женой. С паперти белоснежного собора открывалась степь без конца и края, всё тонуло в синем знойном мареве. Часами мы бродили по степи, счастливо и бесцельно, не страдая от жары, а ночью шли купаться на Дон. Звёзды отражались в тихой воде, мы входили в воду, как в звёздное пространство.
И всё же арест, как всякое несчастье, пришёл неожиданно. Даниилу предложили прочесть в Харькове лекцию по ненапечатанной ещё книге о русских путешественниках в Африке. Мы, как ни странно, ничего не заподозрили. Что это было, мы так никогда и не узнали. Скорее всего чекистская инсценировка от начала и до конца.
Рано утром 21 апреля за Даниилом приехала легковая машина, в которой сидели кто-то в штатском, безличного вида, и, тоже в штатском, любезно суетившийся «устроитель». Я, стоя у дверей, проводила его. По дороге на аэродром его арестовали, а я получила из Харькова телеграмму якобы за его подписью о благополучном прибытии.
 
За мной пришли вечером 23 апреля. Обыск длился четырнадцать часов. Конечно, взяли роман — его и искали — и все что только было в доме рукописного или машинописного.
Конечно, за нами следили, подслушивали, плели вокруг нас сеть, в которую нельзя было не попасться. Я знаю троих, давших показания на нас: двое — наши друзья, третий — близкий приятель А. В. Ковалевского, мужа двоюродной сестры Даниила, Шуры Добровой.
Я никогда не называю имён тех, кто нас выдал, потому что русская трагедия тех лет, тех десятилетий не распутается и не станет более понятной от называния имён и фактов. Никаких сравнений между якобы малодушием русских в условиях советского (а не сталинского) террора с героизмом партизан или участников Сопротивления не должно быть: нельзя сопоставить поведение людей в относительно краткие периоды военных условий с поведением в условиях длительной и полной безысходности.


Позже по «делу Андреева» взяли многих родных, друзей, знакомых. Потом к нашей «преступной группе» прибавляли уже и незнакомых, просто «таких же».
Героев на следствии среди нас не было.
Понятия непорядочности и предательства в таких масштабах отпадают. Многие из тех, кто оговаривал на следствии себя и других (а это подчас было одно и то же), заслуживают величайшего уважения в своей остальной жизни.
Основных причин я вижу две. Страх, продолжавшийся не одно десятилетие, который заранее подтачивал волю к сопротивлению, причем именно к сопротивлению органам.
У нас же нормой был именно этот, выматывающий душу страх, именно он был нашей повседневной жизнью. А вторая причина та, что мы никогда не были политическими деятелями. Есть целый комплекс черт характера и правил поведения, который должен быть присущ политическому деятелю — революционеру или контрреволюционеру, это все равно, — у нас его не было.
Мы были духовным противостоянием эпохе, при всей нашей слабости и беззащитности. Этим-то противостоянием и были страшны для всевластной тирании. Я думаю, что те, кто пронес слабые огоньки зажженных свечей сквозь бурю и непогоду, не всегда даже осознавая это, свое дело сделали.
А у меня было еще одно. Я не могла забыть, что напротив меня сидит и допрашивает меня такой же русский, как я. Это меня много раз обманывало, и так меня ловили на все провокации, какие только придумали. И все же даже теперь, поняв, как недопустимо была не права тогда, я не могу полностью отрезать «нас» от «них». Это разные стороны одной огромной национальной трагедии, и да поможет Господь всем нам, кому дорога Россия, понять и одолеть этот страшный узел.
Наше следствие продолжалось девятнадцать месяцев: тринадцать на Лубянке во внутренней тюрьме и шесть в Лефортове. Основой обвинения был антисоветский роман и стихи, которые читали или слушали несколько человек. Но этого прокурору было мало, и к обвинению была добавлена статья — подготовка террористического акта, мне и еще нескольким — помощь в подготовке покушения. Эта галиматья — дело шло о покушении на Сталина — была основана на вполне осознанном и четком крайне отрицательном отношении к Сталину, которое сейчас стало почти обязательным, но было у многих всегда Неправда что русский народ готов преклоняться перед кем угодно и весь поклонился Сталину; преклонялись в основном те, кому это так или иначе было нужно.
Реалистичность романа сыграла утяжеляющую роль. О героях его допрашивали как о живых людях, особенно об Алексее Юрьевиче Серпуховском, отличавшемся от остальной группы готовностью к действиям, а не мечтам. Именно Серпуховский не имел прообраза в окружении Андреева. Он был им почувствован, уловлен во всем трагическом мареве той жизни — его не могло не быть. Естественно, что понять процесс творчества писателя следственные органы не были в состоянии и упорно добивались — с кого списано. Тем более что в подтверждение верной интуиции Андреева и одновременно бдительности органов чуть позже нас была арестована группа людей, которые могли бы быть и героями романа, и нашими знакомыми. Но не были.
Долго у нас искали оружие. Его тоже не было. Судило нас ОСО — тройка. Это значит, что никакого суда не было и однодельцы друг друга не видали. Нас поодиночке вызывали в кабинеты и «зачитывали» приговоры. Даниил Андреев как основной проходящий по делу получил двадцать пять лет тюремного заключения. Я и еще несколько родных и друзей — по двадцать пять лет лагерей строгого режима. Остальные — по десять лет лагерей строгого режима.
Надо сказать, что двадцатипятилетний приговор в то время был высшей мерой. На короткое время в Союзе смертная казнь была заменена двадцатипятилетним заключением. Только поэтому мы и остались в живых. Немного раньше или немного позже были бы расстреляны.
После следствия Даниил Леонидович и я видали акт о сожжении романа, стихов, писем, дневников и писем Леонида Андреева маленькому сыну и Добровым, которых он очень любил. На этом акте Даниил Леонидович написал (помню приблизительно): «Протестую против уничтожения романа и стихов. Прошу сохранить до моего освобождения. Письма отца прошу передать в Литературный музей». Думаю, что все погибло.
Даниил Андреев отправился во Владимирскую тюрьму. Несколько человек (в том числе я) — в мордовские лагеря.
Пути мы прошли параллельные и понимали друг друга с полуслова, а рассказывать было не нужно.
Я знаю, что условия Владимирской тюрьмы были очень тяжелы. Также знаю, что там сложились крепкие дружеские отношения у многих заключенных, очень их поддерживавшие».
Во Владимирскую тюрьму хотели попасть очень многие. Потому как там была самая лучшая библиотека. В ней были книги Дмитрия Мережковского, Николая Бердяева и др., чего не было ни в одной библиотеке страны.
И в тюрьме Андреев продолжал ходить босиком. Все остальные заключённые тоже стали ходить босиком, что начальство посчитало бунтом. И разрешило ходить босиком только Андрееву.
Из воспоминаний Аллы Александровны Андреевой.
«Во Владимирской тюрьме сидели в разное время с Даниилом Леонидовичем: Василий Витальевич Шульгин; академик Василий Васильевич Парин; историк Лев Львович Раков; сын генерала Кутепова; грузинский меньшевик Симон Гогиберидзе, отсидевший во Владимире двадцать пять лет; японский “военный преступник” Танака-сан, искусствовед Владимир Александрович Александров. Одно время камера Владимирской тюрьмы, в которой оказались вместе некоторые из перечисленных мною, получила шуточное название «академической». К ним подселили уголовников. Количества я не знаю, а «качество» легко себе представить: по уголовной статье тюремный приговор получали только настоящие преступники.
«Академическая» камера спокойно встретила пришельцев. В. В. Парин стал читать им лекции по физиологии, Л. Л. Раков — по военной истории, а Д. Л. Андреев написал краткое пособие по стихосложению и учил их писать стихи.
А еще эти трое заключенных — Парин, Раков и Андреев — написали двухтомный труд «Новейший Плутарх» — гротескные вымышленные биографии самых разнообразных деятелей. Л. Л. Раков снабдил это уникальное произведение чудесными рисунками.
А о плохом Даниил рассказывал, например, так: «Знаешь, носовые платки — великая вещь! Если один подстелить под себя, а другой сверху, кажется, что не так холодно».
Теперь я должна попытаться написать о самом главном, о том, что является основой творчества Даниила Андреева, в том числе и истоком книги «Русские боги».
Сделать это трудно, потому что придется говорить о вещах недоказуемых. Те, для кого мир не исчерпывается видимым и осязаемым (в крайнем случае, логически доказуемым), для кого иная реальность — не меньшая реальность, чем окружающая материальная, поверят без доказательств. Если наш мир не единственный, а есть и другие, значит, между ними возможно взаимопроникновение — что же тут доказывать? Те, для кого Вселенная ограничивается видимым, слышимым и осязаемым, — не поверят.
Я говорила о моментах в жизни Даниила Леонидовича, когда в мир «этот» мощно врывался мир «иной». В тюрьме эти прорывы стали частыми, и постепенно перед ним возникла система Вселенной и категорическое требование: посвятить свой поэтический дар вести об этой системе.
Иногда такие состояния посещали его во сне, иногда на грани сна, иногда наяву. Во сне по мирам иным (из того, что он понял и сказал мне) его водили Лермонтов, Достоевский и Блок — такие, каковы они сейчас.
Так родились три его основных произведения: «Роза Мира», «Русские боги», «Железная мистерия». Они все — об одном и том же: о структуре мироздания и о пронизывающей эту структуру борьбе Добра и Зла.
Даниил Андреев не только в стихах и поэмах, но и в прозаической «Розе Мира» — поэт, а не философ. Он поэт в древнем значении этого понятия, где мысль, слово, чувство, музыка (в его творчестве — музыкальность и ритмичность стихов) слиты в единое явление. Именно такому явлению древние культуры давали имя — поэт.
Весь строй его творчества — образный, а не логический, все его отношение к миру как к становящемуся мифу — поэзия, а не философия.
Возможны ли искажения при передаче человеческим языком образов иноматериальных, понятий незнакомого нам ряда? Я думаю, что не только возможны, но неминуемы. Человеческое сознание не может не вносить сюда привычных понятий, логических выводов, даже просто личных пристрастий и антипатий. Но, мне кажется, читая Андреева, убеждаешься в его стремлении быть, насколько хватает дара, чистым передатчиком увиденного и услышанного. Никакой «техники», никакой «системы медитаций» у него не было. Единственным духовным упражнением была православная молитва, да еще молитва «собственными словами».
Я думаю, что инфаркт, перенесенный им в 1954 году и приведший к ранней смерти (в 1959), был следствием этих состояний, был платой человеческой плоти за те знания, которые ему открылись. И как ни чудовищно прозвучат мои слова, как ни бесконечно жаль, что не отпустила ему судьба еще хоть нескольких лет для работы, все же смерть — не слишком большая и, может быть, самая чистая расплата за погружение в те миры, которое выпало на его долю. В «Розе Мира» он вводит понятие Вестник — художник, осуществляющий в своем творчестве связь между мирами. Таким он и был.
Василий Васильевич Парин, советский академик, физиолог, атеист, очень подружившийся в тюрьме с Даниилом, с удивлением рассказывал мне: «Было такое впечатление, что он не пишет, в смысле «сочиняет», а едва успевает записывать то, что потоком на него льется».
Не писать Даниил не мог. Он говорил мне, что два года фронта были для него тяжелее десяти лет тюрьмы. Не из страха смерти — смерть в тюрьме была вполне реальна и могла оказаться более мучительной, чем на войне, — а из-за невозможности творчества.
Сначала он писал в камере на случайных клочках бумаги. При шмонах эти листки отбирали. Он писал снова. Вся камера участвовала в сохранении написанного, включая «военных преступников» — немцев и японцев, которые, не зная языка, не знали, что помогают прятать, — это была солидарность узников.
После смерти Сталина и Берии было заменено тюремное начальство. Начальником режима стал Давид Иванович Крот, облегчивший режим, разрешивший переписку и свидания с родными. Во Владимирскую тюрьму на свидания, продолжавшиеся час или два, стала ездить моя мать, а я в мордовском лагере стала получать открытки и письма, исписанные стихами, мельчайшим почерком, который, вероятно, вконец измучил лагерного цензора.
Вот тогда и были написаны черновики «Розы Мира», «Русских богов» и «Железной мистерии»; восстановлены написанные до ареста «Янтари», «Древняя память», «Лесная кровь», «Предгорья», «Лунные камни»; написан цикл стихотворений «Устье жизни». Отрывки из поэмы «Германцы», которые он вспомнил, вошли в главу «Из маленькой комнаты» книги «Русские боги».
Время шло. В 1956 году начала работу хрущевская Комиссия по пересмотру дел политзаключенных. Эти комиссии работали по всем лагерям и тюрьмам. На волю вышли, я думаю, миллионы заключенных. На том лагпункте, где была я, из двух тысяч женщин к концу работы комиссии осталось 11. Один из «великих арестантских путей», железная дорога Москва—Караганда, через Поть-му летом 1956 года всеми поездами везла освобожденных, а вдоль путей стояли люди и приветственно махали этим поездам.
Меня освободили в самом конце работы комиссии и очень буднично — надзиратель вошел в барак и сказал: «Андреева, собирайся с вещами, завтра выходишь на волю».
Я и вышла — в золотеющий мордовский лес. 15 августа 1956 года была в Москве, 25 августа — на первом свидании с мужем во Владимире.
Мы увиделись в малюсенькой комнате. Он уже ждал меня, его привели раньше. Очень худой, седой, голова не была обрита, как полагалось заключенным. О радости нечего и говорить — поднял меня на руки. Надзирательница смотрела на нас, полная искренних сентиментальных чувств, и не видела, как Даниил под столиком, нас разделявшим, передал мне четвертушку тетради со стихами, а я ее спрятала в платье.
Комиссия снизила ему срок с двадцати пяти до десяти лет. Оставалось еще восемь месяцев, но не это было страшно, а то, что при освобождении по концу срока не снималась судимость, а это значило — отказ в прописке в Москве. А он умирал, и это знали все. И он знал.
Такое решение комиссии было вызвано его собственным заявлением, на эту комиссию поданным. По смыслу оно было таким:
«Я никого не собирался убивать, в этой части прошу мое дело пересмотреть. Но пока в Советском Союзе не будет свободы совести, свободы слова и свободы печати, прошу не считать меня полностью советским человеком».
Было ясно, что надо хлопотать об еще одном пересмотре дела, но прежде всего надо было спасти черновые рукописи, созданные в тюрьме. Поняв, что для пересмотра его привезут в Москву, мы договорились, что все рукописи он оставит в тюрьме. Узнав, что его привезли на Лубянку, я поехала во Владимир как бы на свидание. Меня провели к начальнику режима Давиду Ивановичу, о котором я упоминала. Он сказал мне, что Даниила Леонидовича увезли в Москву, а потом отдал мне мешок с вещами, оставленный Даниилом. В автобусе по дороге в Москву я уже выхватывала из мешка тетради с черновиками стихов и «Розы Мира». Там была нарочитая путаница: тапочки, книжки, тетрадки, рубашка и т. д. Но Давид Иванович знал, что отдает мне, и сделал это сознательно.
А начавшееся в Москве переследствие совсем не обещало благополучного конца.
Даниил Леонидович рассказывал, что допросы были только днем и запись вела стенографистка. Очень скоро по характеру задаваемых вопросов он понял, что следователь собирает материал для нового срока, шьет дело.
Я пробилась на прием к этому следователю — передо, мной был персонаж сталинского времени: крупный, тяжелый, большелицый, с ледяными выпуклыми глазами. Я не помню короткого и ничего не значащего разговора с ним. Было ясно: безнадежно. Новый срок.
В лагере на очень короткое время скрестилась моя дорога с четырнадцатилетней дорогой по лагерям одной женщины — надеюсь, что она жива; ее имя — Валентина Пикина. В 1956 и 1957 годах она, реабилитированная, работала в ЦК, занимаясь восстановлением в партии реабилитированных коммунистов. С ней меня и свели реабилитированные старые коммунистки, отбывавшие срок в Мордовии. По ее совету я написала отчаянное заявление о том, что моего мужа, смертельно больного, допрашивают и я прошу — как странно это сейчас прозвучит! — психиатрической экспертизы. Как В. П. все сделала, я не знаю, но Даниила перевели в Институт имени Сербского, который не был тогда тем черным местом, каким стал позже. Через три-четыре месяца, последовало заключение: лабильная психика. Это значило, что роковое заявление, из-за которого ему оставили срок, хотя и уменьшенный, он мог написать в состоянии депрессии. А она может наступать и проходить.
Вот как это выглядело для него по его рассказу — он не знал о моих хлопотах, связи между нами не было никакой, кроме передач.
На одном из допросов его спросили об отношении к Сталину. «Ты знаешь, как я плохо говорю». Это была правда: он был из тех, кто пишет, но не любит и не умеет говорить — из застенчивости. «Так вот, я не знаю, что со мной произошло, но это было настоящее вдохновение. Я говорил прекрасно, умно, логично и совершенно убийственно — как для «отца народов», так и для себя самого. Вдруг я почувствовал, что происходит что-то необычное. Следователь сидел неподвижно, стиснув зубы, а стенографистка не записывала — конечно, по его знаку». После этого не зафиксированного допроса его и увезли к Сербскому.
Утром 21 апреля 1957 года он вышел на свободу из двери огромной крепости на Лубянке в залитую солнцем Москву и пришел на Кузнецкий мост, 24, в приемную, где я его ждала, застыв от волнения. Мы взялись за руки и пошли в Подсосенский переулок к моим родителям, потому что ничего своего у нас не было.
Началась последняя глава жизни Даниила Андреева.
Жили мы где попало: у моих родителей, у друзей на даче, в Доме творчества в Малеевке (это сделал Союз писателей), в деревне за Переславлем-За-лесским, в деревне на Оке, в Доме творчества художников на Северном Кавказе. Даже снимали крошечную квартирку в Ащеуловом переулке в Москве.
Первый год мы просто нищенствовали: друзья собирали и приносили нам деньги, стараясь, чтобы мы не знали от кого. Через год Даниилу Леонидовичу заплатили по специальному ходатайству Союза писателей за самую маленькую из книг Леонида Андреева, к тому времени изданных, и дали персональную пенсию — 1200 рублей старыми деньгами, то есть 120 новыми. Можно было платить за квартиру, снятую сначала на деньги моих родителей и друзей, и окружить умирающего всем, что только могло облегчить его болезнь. Я искать работу не могла, от него нельзя было отойти, да и сама я, как оказалось, была очень серьезно больна.
В. В. Парин сделал все что мог для спасения жизни друга: его лечили в кардиологическом отделении Института имени Вишневского, где он за последние два года жизни несколько раз лежал. А меня медсестры научили оказывать первую помощь вместо «неотложки».
Едва кончался очередной сердечный приступ, он брался за работу.
Удивительные были эти два года! Когда я сейчас смотрю на то, что называется «литературным наследием Даниила Андреева», я не понимаю, как мог смертельно больной, только что вышедший из десятилетнего заключения, бездомный, ничего не имеющий человек столько сделать (да еще перевести по подстрочнику несколько японских рассказов Фумико Хаяси, изданных уже после его смерти)!
Мы жили как бы внутри его мироздания, только по необходимости соприкасаясь с реальным миром. Настоящей реальностью было то, что он писал, а он читал мне каждую страницу, каждое стихотворение.
Одним из праздников, отметивших возвращение, было посещение Большого зала Консерватории. Исполнялась одна из симфоний Шостаковича — я не помню какая и не помню, кто дирижировал, хотя, мне кажется, это был Мравинский, — для нас перекличка с тем, таким памятным, исполнением Пятой симфонии.
Даниил отказался от предложения подняться на лифте, даже рассердился: «Как ты не понимаешь, что для меня важно именно подняться
по этой лестнице! Эта лестница — один из самых драгоценных символов возвращения в Москву!» И поднялся. Медленно, с остановками, но по той широкой белой лестнице, которая так дорога настоящим москвичам.
Даниил Леонидович требовал, чтобы никто, кроме меня, не знал о его работе над «Розой Мира». Требовал, чтобы я уничтожала все письма, приходящие на его имя, — для того чтобы, если арестуют еще раз, ни один человек не был крепко связан с нами. У него совершенно не было чувства безопасности. Наоборот, он считал, что слежка за нами идет по-прежнему. А «мы» это было его творчество.
Я же, подчиняясь его требованиям, считала такое состояние результатом тюремного шока, зная, что никто не возвращается из заключения с неповрежденной психикой. Оказалось, что поврежденная психика была у меня, неизлечимо доверчивой и легкомысленной. А прав был он.
Освободившись, мы были встречены любящими друзьями Даниила. Были и новые друзья. Одной из таких была молоденькая племянница сокамерника Даниила, очень о нас заботившаяся. Она была на заметке в ГБ, потому что ездила на свидание с дядей. Когда она стала часто бывать у нас, ее вызвали и предложили сообщать о том, кто у нас бывает, а главное — что Андреев пишет. На ее слова о ставших известными ужасах и несправедливостях, которым подвергались такие люди, как мы, в сталинские годы, ответ был прост и выразителен: «Что-то было напрасно, а что-то и нет. Некоторым людям самое место именно там, откуда их выпустили».
Абсолютно порядочная и умная девушка поступила просто: мягко отдалилась от нас, чтобы иметь возможность не отвечать ни на какие вопросы. Рассказала она мне все уже через несколько лет после смерти Даниила.
Это был 1957 год.
Стенокардия Даниила Леонидовича имела ярко выраженный эмоциональный характер. Естественно, что никаких физических нагрузок нельзя было допускать, их и не было. Но любое волнение, любое сильное впечатление, даже радостное, вызывало сердечный приступ.
Работа подвигалась. Болезнь тоже. Наперегонки.
Осенью 1958 года мы поехали в Дом творчества художников, в Горячий Ключ на Северном Кавказе. В Доме творчества, в долине, жить, как оказалось, Даниилу было нельзя из-за испарений самого Горячего ключа. Мы сняли маленький белый домик на горе, и наступила последняя — слава Богу, прекрасная — осень его жизни.
Золотели огромные чинары, уходившие в совершенно синее небо, внизу огнем горел подлесок азалий; в крохотной кухне я по вечерам топила печку, и был наш любимый живой огонь. За печкой свиристели сверчки, а, ночью перед порогом ложился хозяйский пес, дворняга, трогательно подружившийся с нами.
Я даже уходила писать пейзажи, чему радовались мы оба: это было похоже на нормальную жизнь.
Но к сильным приступам загрудинных болей добавились приступы удушья.
12 октября 1958 года он закончил «Розу Мира». Я вернулась домой с этюдником и подошла к нему — он работал в саду. Дописав последнюю строчку, он сказал мне очень серьезно и печально: «Я кончил книгу. Но знаешь, не рад. Как у Пушкина:
Миг вожделенный настал: окончен мой труд многолетний.
Что ж непонятная грусть тайно тревожит меня?»
А это был конец. С этого момента болезнь пошла все быстрее и быстрее. Было такое чувство, будто ангел, поддерживавший его все время, с последней строчкой этой книги тихо разжал руки — и все понеслось навстречу смерти.
В начале ноября 1958 года я с трудом довезла его до Москвы.
Не перечислить, даже не вспомнить всех чужих людей, которые помогали нам в эти два года. Я была одна непосредственно около него и постоянно обращалась к первым встречным за помощью, никогда не встречая отказа.
В конце февраля 1959 года мы наконец получили пятнадцатиметровую комнату в двухкомнатной коммуналке, и друзья, взяв его из больницы, на руках внесли на второй этаж дома № 82 по Ленинскому проспекту — тогда это был последний дом города, дальше начинались пустыри.
Наступили последние сорок дней жизни. Они были совсем нереальны. Умирал он тяжело. Мистически эта душа, видно, должна была еще что-то искупить на Земле. А реально — я не давала умереть: не отходила от него, вцеплялась во врачей, требуя еще что-то сделать, по существу, продлевала агонию. А в промежутках был его мир, потому что рукописи он не выпускал из рук и погружался в них, едва становилось чуть легче.
Друзья, сменяя друг друга, приезжали каждый день, привозили все необходимое и сидели в кухне, ненадолго заходя в комнату — больше он не выдерживал. Соседка, совсем чужая и совсем простая женщина, с утра забирала двоих детей и уезжала к родственникам до вечера.
Ни с кем не хотел он говорить о своей болезни, удивлял тем, что помнил и расспрашивал о том, что было важно для вошедшего.
Однажды продиктовал мне список тех, кого хотел бы видеть на своих похоронах — это он так выразился... Список я передала Борису Чукову, верному молодому другу, и тот постарался выполнить волю Даниила. Он же сделал прекрасные фотографии за месяц до смерти.
Совсем незадолго до конца попросил меня прочесть ему сборник «Зеленою поймой». Я прочла и посмотрела на него. На глазах у него были слезы. Он сказал, как о чужом: «Хорошие стихи».
Он умер 30 марта 1959 года, в день Алексея — Божьего человека. Похоронен на Новодевичьем, рядом с матерью и бабушкой, на месте, купленном в 1906 году Леонидом Андреевым для себя.
В 1958 году нас познакомили с замечательным московским священником, протоиереем Николаем Голубцовым. Отец Николай исповедовал и причащал нас, а 4 июня 1958 года он обвенчал нас в Ризположенском храме на Шаболовке. В пустом храме, без хора, с двумя друзьями-свидетелями и двумя храмовыми прислужницами.
Через четыре дня мы отправились на пароходе Москва — Уфа в наше свадебное путешествие. Было прекрасно, и чувствовал он себя тогда еще сносно. А рукописи были с нами. Однажды он, сидевший на палубе, позвал меня. Я выбежала из каюты. Мы подходили к Ярославлю, было раннее утро, и сквозь редеющий туман сияли ярославские храмы. Это образ той поэмы, “Плаванье к Небесному Кремлю”, которую он не успел написать.
С черного хода с помощью нянечек отец Николай прошел в палату, где последний раз лежал Даниил, чтобы исповедовать и причастить его. И дома, совсем перед смертью, тоже исповедовал и причащал. А потом отпевал, сначала дома, потом в Ризположенском храме. Гроб стоял на том же месте, в приделе св. Екатерины, где за восемь месяцев до этого нас венчали».


Овдовев, Андреева сделала возможной публикацию его основных работ в конце XX века, среди которых «Роза Мира»


Произведения писателя связаны с идеями русской религиозной философии и размышлениями о будущем. Даниил Андреев не побоялся высказать мнение о советских вождях Ленине и Сталине, анализировал творчество крупных русских писателей, которых считал пророками и предсказателями. Самыми популярными считаются следующие работы автора:
• «Ранью заревою»;
• «Русские Боги»;
• «Железная мистерия»;
• «Новейший Плутарх»;
• «Роза мира».
В 1957 году писатель был полностью реабилитирован. Тюремное заключение подорвало здоровье Андреева, и через два года он умер от сердечного приступа. Даниил Леонидович был дважды женат, но наследников не оставил. Ни одно произведение автора не было опубликовано при его жизни, до наших дней дошли только отдельные работы писателя.

2. СТИХОТВОРЕНИЯ ДАНИИЛА АНДРЕЕВА

Могила Волошина – Даниил Андреев

Прибрежный холм – его надгробный храм:

  Простой, несокрушимый, строгий.

Он спит, как жил: открытый всем ветрам

  И видимый с любой дороги.



Ограды нет. И нет ненужных плит.

  Земли наперсник неподкупный,

Как жил он здесь, так ныне чутко спит,

  Всем голосам её доступный.



Свисти же, ветер. Пой, свободный вал,

  В просторах синих песнью строгой:

Он в ваших хорах мощных узнавал

  Открытые реченья Бога.



Своею жизнью он учил – не чтить

  Преград, нагроможденных веком,

В дни мятежей не гражданином быть,

  Не воином, но человеком.



С душою страстной, как степной костёр,

  И с сердцем, плачущим от боли,

Он песню слил с полынным духом гор,

  С запевом вьюги в Диком поле.



И судьбы правы, что одна полынь

  Сны гробовые осенила,

Что лишь ветрам, гудящим из пустынь,

  Внимает вольная могила.

1935(?)


Даниил Андреев — Шаданакар
Тщетно
о нем создавать теоремы,
Определять
его холод и жар;
И не найдем ни в одном словаре мы,
Что это значит:
Шаданакар.
Это —
вся движущаяся
колесница
Шара земного:
и горы, и дно, —
Все, что творилось,
все, что творится,
И все,
что будет
сотворено.
Царств отошедших
и царств грядущих
Сооруженья, —
их кровь,
их труд;
В пламени магм
и в райских кущах
Все, кто жили,
и все, кто живут:
Люди,
чудовища
и херувимы.
Кондор за облаком,
змей в пыли, —
Все, что незримо,
и все, что зримо
В необозримых
сферах Земли.
Это — она, ее мраки и светы,
Вся многозначность
ее вещества.
Вся целокупность
слоев
планеты,
Цифрою —
двести
сорок
два.
Мерно неся
по звездному морю
Свой просветляемый лик,
свой дар,
Лишь с планетарным Демоном споря,
Движется к Богу
Шаданакар.
Наши галактики, наши созвездья
Полнятся гулом
таких колесниц.
Мчащихся
воинством в белом наезде,
Головокружительной
стаей
птиц.
Их — миллиарды. Их — легионы.
Каждая —
чаша,
и роза,
и шар.
Есть неимоверные, как Орионы…
Только песчинка в них —
Шаданакар.


Даниил Андреев — Не летописью о любви
Не летописью о любви,
Не исповедью назови
Ты эту повесть:
Знаменовалась жизнь моя
Добром и злом, но им судья —
Лишь Бог да совесть.
Мой сказ — про жизнь души второй.
Бросая брызги лишь порой
На брег событий,
С младенчества шумел поток
Мечтаний, горя, снов, тревог,
Идей, наитий.
Кто над стихом моим стоит,
Как друг суровый говорит:
— Будь смел и зорок, —
Пером жестоким запиши
Весь апокалипсис души,
Весь бунт, весь морок;
Безумных лет кромешный жар
И путеводный свет Стожар
В любой секунде
Тех непроглядных, вьюжных дней,
Да вспыхнет гимном перед Ней
Твой De profundis.
Пусть странен, режущ и угрюм
Деяний, вымыслов и дум
Звучащий слиток.
Кто понял высший твой расчёт,
Тот с бережливостью прочтёт
Сказ мук и пыток.
И пусть глумится суд людской
Над непонятною тоской
И тёмной славой:
Твой сказ дойдет до тех, кто был
Слепим не отблеском светил.
Но адской лавой.

Даниил Андреев — Арашамф
Не знаю, живут ли дриады
В лесах многоснежной России,
Как в миртах и лаврах Эллады
Ютились они в старину.
Нет, — чужды древним народам
Те дружественные иерархии,
Что пестуют нашу природу,
Нашу страну.
Ясней — полнорадостным летом,
Слабее — по жестким зимам
Их голос слышен поэтам:
Он волен, струист, звенящ,
И каждый лес орошаем
Их творчеством невыразимым,
И следует звать Арашамфом
Слой духов древесных чащ.
Не знают погони и ловли
Лепечущие их стаи,
И человеческий облик
Неведом их естеству,
Но благоговейно и строго
Творят они, благоухая,
И чувствуют Господа Бога
Совсем наяву.
По длинным лиственным гривам
Они, как по нежной скрипке,
Проводят воздушным порывом,
Как беглым смычком
скрипач;
И клонятся с шорохом лозы,
И плещутся юные липки,
И льют по опушкам березы
Счастливый, бесслезный плач.
Естественнее, чем наше,
Их мирное богослуженье,
Их хоры широкие — краше
И ласковей,
чем орган;
И сладко нас напоить им
Дурманом
до головокруженья,
Когда мы входим наитьем
В мягчайшую глубь их стран.

Даниил Андреев — Ты осужден
Ты осужден. Молчи. Неумолимый рок
Тебя не первого втолкнул в сырой острог.
Дверь замурована. Но под покровом тьмы
Нащупай лестницу — не ввысь, но вглубь тюрьмы.
Сквозь толщу мокрых стен, сквозь крепостной редут
На берег ветреный ступени приведут.
Там волны вольные, — отчаль же! правь! спеши!
И кто найдет тебя в морях твоей души?

Даниил Андреев — Двенадцать евангелий
Свежий вечер. Старый переулок,
Дряхлая церковушка, огни…
Там тепло, там медленен и гулок
Голос службы, как в былые дни.
Не войти ли?.. О, я знаю, знаю:
Литургией не развеять грусть,
Не вернуться к преданному раю
Тропарём, знакомым наизусть.
В самом детском, жалком, горьком всхлипе
Бесприютность вот такая есть…
Загляну-ка. —
Что это?.. Протяжный
Глагол священника, — а там, вдали,
Из сумрака веков безликих
Щемяще замирает весть:
— Толико время с вами есмь,
И не познал Меня, Филиппе. —
…Шумит Кедрон холодной водовертью.
Спит Гефсимания, и резок ветр ночной…
— Прискорбна есть душа Моя до смерти;
Побудьте здесь
и бодрствуйте со Мной. —
Но плотный сон гнетёт и давит вежды,
Сочится в мозг, отяжеляет плоть;
Усилием немыслимой надежды
Соблазна не перебороть, —
Не встать, не крикнуть…
Из дремоты тяжкой
Не различить Его кровавых слез…
Боренье смертное, мольба о чаше
Едва доносится… Христос!
Века идут, а дрёма та же, та же,
Как в той евангельской глуши…
Освободи хоть Ты от стражи!
Печать на духе разреши!
Но поздно: Он сам уже скован,
Поруган
и приведён.
Вторгается крик — Виновен! —
В преторию и синедрион.
На дворе — полночь серая
Кутает груды дров;
Тускло панцири легионеров
Вспыхивают у костров.
Истерзанного, полуголого
Выталкивают на крыльцо,
Бьют палками,
ударяют в голову,
Плюют в глаза и лицо;
И к правителю Иудеи
Влекут по камням двора…
Отвернувшийся Пётр греется,
Зябко вздрагивая, у костра.
Пляшут, рдеют, вьются искры,
Ворожит бесовский круг…
Где-то рядом, за стеной, близко,
Петух прокричал вдруг.
И покрылся лоб
потом,
Замер на устах
стон…
Ты услышал? Ты вспомнил? понял?
И, заплакавши горько,
пошёл вон.
И в измене он сберёг совесть,
Срам предательства не тая.
Он дерзал ещё прекословить
Ложной гордости. — Так. А я?
Но уже и справа, и слева,
Торопящая суд к концу
Чернь, пьянимая лютым гневом,
Течёт к правительственному дворцу.
И уже и слева, и справа,
В зное утреннем и в тени,
Древний клич мировой державы,
Крови требующей искони:
— Варавву! Варавву!
— Отпусти к празднику!
— Освободи узника!
— Иисуса — распни!
— Игэмон, распни!.. —
— Не повинен есмь
в крови праведника.
Вы — узрите!.. —
Уже всенародно, пред всевидящим солнцем,
Руки умыл Пилат.
Уже Иуда швыряет червонцы
Об пол священнических палат;
Уже саддукеи, старейшины, судьи
С весёлыми лицами сели за стол,
И вопль народа ‘Да проклят будет!’
Сменяется шагом гудящих толп —
Все в гору, в гору, где, лиловея,
Закат безумного дня зачах,
И тёмный Симон из Киринеи
Громоздкий крест несёт на плечах.
— И будто чёрное дуновенье
По содрогнувшейся прошло толпе.
Огни потухли. В отдаленье,
На правом клиросе, хор запел.
Он пел про воинов, у подножья
Бросавших кости, о ризах Христа,
Что раньше выткала Матерь Божья,
Здесь же плачущая у креста.
Уж над Голгофою тени ночи
Заметались в горьком бреду…
Он вручил Себя воле Отчей
И, воззвав,
испустил дух. —
Свежесть улиц брызнула в лицо мне.
Век Двадцатый, битвы класс на класс…
Прохожу, не видя и не помня,
Вдоль пустынных, серых автотрасс.
Прохожу со свечкою зажжённой,
Но не так, как мальчик, — не в руке —
С нежной искрой веры, сбережённой
В самом тихом, тайном тайнике.
Умеряя смертную кручину,
Не для кар, не к власти, не к суду,
Вот теперь нисходит Он в пучину —
К мириадам, стонущим в аду.
А в саду таинственном, у гроба,
Стража спит, глуха и тяжела,
Только дрожь предутреннего зноба
Холодит огромные тела.

Ночь горька в уединённом доме.

В этот час — утихшая давно —
Плачет память. И опять в истоме
Пью воспоминанья, как вино.
Там, за городскими пустырями,
За бульваром в улице немой
Спит под газовыми фонарями
Снег любви зеленоватый мой.
Отдыхай под светом безутешным,
Спи, далёкий, невозвратный — спи.
Годы те — священны и безгрешны,
Справедливы, как звено в цепи.
Но зачем же головокруженье
Захватило сердце на краю
В долгий омрак страстного паденья,
В молодость бесславную мою?
Как расширить то, что раньше сузил?
Как собрать разбросанное псам?
Как рассечь окаменевший узел,
Как взрастить, что выкорчевал сам?
И брожу я пленником до света
В тишине моих унылых зал…
Узел жизни — неужели это,
Что я в молодости завязал?

 

3. НЕМНОГО О КНИГЕ «РОЗА МИРА»

Для меня самая интересная глава «Розы Мира» — это Книга 5, Глава 3 «Отношение к животному миру».
«Легенда о «венце мироздания», это наследие средневековой ограниченности и варварского эгоизма, должна будет здесь вместе с господством покровительствующей ей материалистической доктрины развеяться как дым».
«Но что подлежит безоговорочному упразднению, даже строгому запрету, так это охота-спорт».
«Лучше оставаться совсем «вне природы», чем быть среди неё извергом. Потому что, входя в природу с ружьём и сея вокруг себя смерть ради собственного развлечения, становишься жалким игралищем того, кто изобрёл смерть, изобрёл закон взаимопожирания и кто жиреет и разбухает на страданиях живых существ.
И ещё будут говорить: «Ха! Что-звери: люди гибнут миллионами в наш век – и от войн, и от голода, и от политических репрессий, - нашёл, дескать время, рыдать по поводу белок и рябчиков!» - Да, нашёл. И никак не могу понять, какое отношение имеют мировые войны, репрессии и прочие человеческие безобразия к вопросу о животных? Почему животные должны погибать ради забавы лишённых сердца бездельников, пока человечество утрясёт наконец, свои социальные дела и займётся на досуге смягчением нравов? Какая связь одного с другим?..»
Андреев выдвинул программу мероприятий, которые после прихода к власти Розы Мира станут реально осуществимыми.
Это – запрет на умерщвления животных, запрет опытов, ограничение охоты и рыбной ловли, воспитание у детей любви к животным.
Ну и ещё он говорит о перевоспитании животных, о новой науке зоогонике.
Мир природы изначально поврежден, демонические сущности заковали его в железную клетку законов борьбы за существование, человек и его духовные помощники из высших миров должны разбить эти цепи. Ну то есть буквально: сделать так, чтобы волк не ел ягненка, отучить хищника от мяса, привить всем зверям хорошие манеры, а наиболее продвинутых научить наконец человеческой речи. Вообще вернуть природу в райское состояние, сделать так, чтобы все стали милыми и невинными, как маленькие зверята, и никто никого не ел. В этом и заключается неисполненный долг человека, его миссия на планете — не просто «никому не навредить», а поднять братьев меньших к высшим мирам. А вы как думали, в чем же еще может заключаться такой долг — не в том же, чтобы изобрести очередную бомбу, еще страшнее предыдущих?
Самые трогательные, пожалуй, страницы «Розы» — описание инфрафизических миров, где живут души детских игрушек: да-да, обеспечить себе некоторое существование в вечности могут не только реальные четвероногие, но игрушечный мишка или котенок: играя с ними, дети вкладывают в них любовь такой чистоты и силы, что создают для них некое подобие души: она не может раствориться бесследно, и наши игрушки незримо присматривают за нами, охраняют и ведут, дожидаются в своем блаженном плюшевом посмертии.
Обитатели Владимирского централа понимают из новостей по радио, что дело идет, возможно, к еще более разрушительной, атомной войне, которая грозит уничтожить всю европейскую цивилизацию. «Роза мира» в этом контексте — что-то вроде заклинания, отчаянного кассандровского пророчества, которое должно отвести человечество от края гибели.
И уж точно эти предчувствия вызывают к жизни ту часть книги, которую пишущие о ней, как правило, обходят с некоторой неловкостью,— хотя для Андреева в ней очевидно содержится главное, что он должен сообщить. Собственно, книга с этого сообщения и начинается, и сам термин «Роза Мира» относится именно к нему.
По Андрееву, спасти человечество от неизбежной гибели можно, только объединив его под началом некоего высшего надгосударственного совета, состоящего из высших праведников и мудрецов. Где-то в этой точке все мировые религии мира должны подняться над разделяющими их противоречиями и слиться в единую Церковь, ту самую Розу мира, спасающую и просветляющую человеческие души независимо от их конфессиональной принадлежности. Это единение должно поднять человечество на некий высший уровень, перевести его из стадии «мира сего», с неизбежными для нее насилием, ненавистью, угнетением и войной всех со всеми, на новую эволюционную ступень: там будет реализована общечеловеческая планетарная миссия — просветление и очищение нашего общего земного мира. В формулировках этой идеи Андреев остается человеком своего времени: так, описание этой светоносной Лиги напоминает созданную как раз в эти годы ООН, только состоящую из неких чистых сердцем махатм, а едва ли не первое, чем должен будет заняться наднациональный орган духовной власти,— это контроль над наукой, литературой и кино. И вообще — опыт прошедших с тех пор десятилетий заставляет отнестись к идеям Андреева даже не со скепсисом, а с чувством той самой неловкости: даже ребенку понятно, что все это наивно, невозможно, неосуществимо, государство не переделать, человека не изменить, и вообще — здесь не исправить ничего.
Человек в общей тюремной камере, понимающий, что он, скорее всего, никогда из нее не выйдет, задает себе последние вопросы. Почему людям во все времена так необходимо уничтожать друг друга? Почему они не могут распорядиться отпущенной им свободой? Почему человек, внутри которого Вселенная, становится добровольным рабом каких-то механизмов, машин, алгоритмов? Для чего мы заброшены на эту Землю, одни посреди холодного космоса, какая у этого цель? Как получилось, что мы готовы навсегда уничтожить все живое, так ничего не поняв? Видения Андреева могут показаться слишком надуманно-литературными, а его практические рецепты — чересчур наивными, и вообще все им сказанное легко свести к неким причудливым особенностям личности. Но это не так. Это боль за человечество.


«Именно в тюрьме начался для меня новый этап метаисторического и трансфизического познания… Я имел великое счастье бесед с некоторыми из давно ушедших от нас и ныне и пребывающих в Синклите России»
Д. Андреев

«Роза Мира» - это не роман и не философский трактат, и не научная фантастика.
В своём труде "Роза Мира" Даниил Андреев представил уникальную метаисторическую и религиозно-философскую концепцию мироздания. Он описал многослойную структуру вселенной, называемую Шаданакаром , состоящую из различных материальных и духовных миров.

«Роза Мира» есть интеррелигия или панрелигия - универсальное учение, указующее такой угол зрения на религии, возникающие ранее, при котором все они оказываются отражениеми различных пластов духовной реальности.
Если старые религии – лепестки, то «Роза мира» - цветок…
Розу Мира можно сравнить с опрокинутым цветком, корни которого в небе, а лепестковая чаша -  здесь, в человечестве, на земле. Её стебель – откровение, через него текут духовные соки, питающие и укрепляющие её лепестки, - благоухающий хорал религий. Но, кроме лепестков, у неё есть сердцевина: это – её собственное учение. Учение - это не есть механическое сочетание наиболее высоких тезисов различных теософем прошлого: кроме нового отношения к религиозному наследию, Роза Мира осуществляет новое отношение к природе, к истории, к судьбам человеческих культур, к их задачам, к творчеству, к любви, к путям космического восхождения, к последовательному просветлению Шаданакара…»
Д. Андреев
Андреев ввёл понятие метаистории - процесса, происходящего в иных мирах и влияющего на земную историю. Он описал различные духовные сущности, населяющие эти миры, включая демиургов (покровителей наций), даймонов (высшее человечество) и стихиалей (духов природы). Особое внимание уделялось противостоянию сил света и тьмы, воплощённых в образах Провиденциальных сил и демонических сущностей.
Центральное место в концепции Андреева занимала идея Розы Мира - грядущего религиозного учения, призванного объединить все существующие религии и духовные практики.
Роза Мира стремится к тому, чтобы объединить все религии, не ущемляя ни одной из них, но обогащая каждую опытом и достижениями всех остальных, а также опытом внеконфессионального...
Андреев описал структуру Шаданакара (242 слоя), включающую различные слои бытия: от инфрафизики (демонические миры) до высших божественных сфер. Он представил концепцию кармы и перевоплощения душ, а также идею о множественности обитаемых миров во вселенной.
Особое место в труде занимало описание противостояния сил света и демонических сущностей, главной из которых являлся Гагтунгр - планетарный демон Шаданакара.
Гагтунгр — главный демон Шаданакара, обладающий троичной природой, стремящийся к абсолютной власти и превращению человечества в дьяволочеловечество.
Андреев также ввёл понятие уицраоров - демонов великодержавной государственности, влияющих на исторические процессы и международные конфликты.
В книге была представлена концепция метакультур - духовных сообществ, связанных с различными народами и цивилизациями. Каждая метакультура имела свой затомис (небесную страну) и противостоящий ему демонический мир - шрастр.
Андреев предсказывал появление новой духовной сущности - Звенты-Свентаны, которая должна была сыграть ключевую роль в становлении Розы Мира и духовном преображении человечества.
Звента-Свентана — великая богорождённая монада, выразительница Вечной Женственности, Невеста Планетарного Логоса, связанная с появлением Розы Мира.
В заключительной части книги Андреев описал возможные сценарии будущего, включая период правления Розы Мира, приход антихриста и окончательную победу сил света, которая должна была привести к космическому преображению мира и наступлению нового эона - тысячелетнего царства праведных.

Это попытка описать реальность, не как теорию, а как переживания. Он не высказывает теорию и ничего не доказывает, он предлагает нам своё переживание этих событий.
Самый трудный вариант - это отнестись к тексту, как к чужой, но серьёзной картине мира. Каждый из нас выстраивает какую-то картину мира, какие-то отношения, пытается понять своё место в этом мире.
Так вот, собственно, книга Андреева – это ещё один взгляд чужой, серьёзный взгляд на картину мира.
Главная идея книги – мир не «плоский», т. е. если убрать всю сложную терминологию Андреева, то основная мысль звучит очень просто – реальность многослойна. Он утверждает, что наш физический мир не единственный и не главный.
«Наш физический мир есть лишь один из слоёв бытия и далеко не самый значительный из них».
Д. Андреев

Мы привыкли смотреть на мир с антропологической точки зрения.
Я человек - венец творения и я созерцаю этот мир, и выше меня в этом мире нет.
А когда появился ИИ, то наше желание поставить человека выше стало ложной идеей. Очень возможно, что разум ИИ будет эволюционировать и может оказаться выше человеческого.
Этого в книге, конечно, нет, но Андреев подходит к этой идее, что человек – это отнюдь не центр всего.
В этом мире история перестаёт быть просто цепочкой событий, она становится ареной.
По марксистской теории – это борьба классов.
 Андреев всё это отрицает. Для него – это не цепочка, не вереница, это, именно, арена, на которой всё это происходит, и опять же он об этом пишет: «История человечества есть не только последовательность событий, но и арена борьбы сил, коренящихся за пределами видимого мира».
Есть силы, воздействующие на нас и есть смыслы, которые тоже на нас воздействуют, действуют через людей и эпохи.
Зло – это реальность, а не чья-то ошибка. И вот, именно, здесь Андреев отказывается считать зло следствием глупости, например, или несовершенством социальных условий.
По марксистской теории всё зло, которое было в том мире, было из-за неравенства классов. Зло гораздо глубже.
«Зло нельзя свести к неведению или случайной ошибке. Оно обладает собственной волей к существованию».
Это зло само по себе присутствует где-то, а через людей оно проявляется. Это очень неприятная для многих мысль. Люди мыслят рациональными категориями, такая мысль отталкивает. Иначе можно было бы оправдать все злобные намерения. Например, так получилось, или это было необходимо.
Утверждение Андреева снимает все оправдания.
Демоническое для Андреева – это отнюдь не что-то такое, что нам изображали на средневековых гравюрах. Сам термин пришёл из фольклора, но наполняет его Андреев совсем другим содержанием. И когда он начинает говорить об этих демонических силах, то его язык повествования становится политическим.
«Всякая власть, оторванная от любви и ответственности, неизбежно становится проводником тёмных начал».
Когда власть не несёт ответственности за свои поступки, она становится проводником тёмных сил. Эту цитату часто приводят, когда говорят об Андрееве. Дело в том, что 20-й и 21-й века дали слишком много примеров.
Кажется, что «Роза Мира» - это утопия, о новом светлом будущем.  Но это не так.
«Роза Мира» не есть организация, не есть государство, не есть утопия в обычном смысле слова». Отличие «Розы Мира» от традиционных религий, утопий – это
«… неустанные практические усилия ради преобразования общественного тела человечества». Это не система, которую можно взять и внедрить, это, например, как взять и установить в каком-то государстве демократию, или посадить кого-то как пешку, который будет подчиняться какому-то другому государству, т.е.  это не насаждается силой. Это нельзя внедрить,
т. е. это этика. А этика возможна при внутренней свободе человека. Только внутренне свободный человек может этически эволюционировать.
Эта книга даёт дистанцию. Всё время спрашивает. А ты где? Ты в светлой зоне или в тёмной?
Эта книга до сих пор вызывает споры. Написано огромное количество трудов и диссертаций. Это говорит о том, что книга современна и актуальна.

Источники:
1. «Роза Мира». Издательство АСТ, Москва, 2026 г.
2. Журнал «Социум» №;12. 1991 г.
О жизни, Данииле и его «Розе Мира» (наброски воспоминаний жены поэта)
3. «Жизнь Даниила Андреева, рассказанная его женой. «Новый мир» № 7, 1993 г.
4. Говорим о литературе. Цикл лекций.
«Метаметафора как бесконечная перспектива 21-ого века». К. А. Кедров.
«Роза Мира» Даниила Андреева.
5. Даниил Андреев. Откровение визионера (лекция) # Мастерская Валерия Бондаренко
6. https:/vk.com/gvaldberg

Март 2026 г.