Жаворонок

Над бескрайним, еще не просохшим от вешних вод раздольем степи, в самом зените густого лазурного неба, дрожала крохотная, едва различимая глазом точка. Это был жаворонок — невзрачный комочек серых перьев, в груди которого билось сердце величайшего в мире скрипача.
Он не просто летел; он исступленно, с каким-то священным восторгом ввинчивался в самую высь, точно стремясь коснуться лучистого края солнца. И оттуда, с этой головокружительной кручи, на замершую землю лился неудержимый, ликующий каскад звуков. В этой песне слышалось всё: и звонкий лепет тающих сосулек, и робкий шепот первой травы, и та высокая, щемящая радость, от которой сладко замирает всё живое.
Жаворонок пел так, будто от его короткого гимна зависело вращение земли. Его горлышко трепетало, извергая серебряные трели, которые рассыпались над пустыми полями мелким, сверкающим бисером. Казалось, сама синева неба резонирует от этого нежного и властного голоса, провозглашающего победу света над долгой тьмой.
Внизу, в глубоких оврагах, еще дотлевали рыхлые пятна серого снега, но здесь, в вышине, уже царило торжествующее лето. Маленький певец, пьяный от собственного восторга и бездонного простора, славил вечный рассвет, не требуя ни слушателей, ни похвалы — лишь бесконечное небо и теплый поток восходящего ветра.
Под этой ликующей небесной нитью, внизу, в глубоком океане чернозема, начиналось великое и таинственное шевеление. Степь, еще вчера казавшаяся мертвой и бурой, точно проснулась от властного клика своего крылатого глашатая.
Из-под рыжей щетины прошлогоднего ковыля, пробивая тяжелую, напитавшуюся снеговой влагой корку земли, дерзко выставили свои нежно-зеленые шильца первые злаки. Они тянулись вверх с такой неистовой, слепой силой, что, казалось, можно было услышать их тонкий, сухой хруст.
Чуть поодаль, в затишке старого кургана, робко раскрыл свои ворсистые, сиреневые чашечки сон-трава. На его лепестках еще дрожали холодные алмазы ночной росы, но в самой сердцевине уже теплилась золотистая пыльца. Ветер, пролетая над балками, подхватывал горьковатый, пьянящий запах прелой земли и молодой полыни, смешивая его с ледяной свежестью талых вод.
Вся эта огромная, неисчерпаемая мощь земли — от крохотного корешка до тягучего сока в стеблях — пульсировала в едином ритме с трепещущим горлышком жаворонка. Степь пила эту музыку каждой своей порой, отвечая невидимому певцу изумрудным взрывом жизни, который уже невозможно было остановить ни случайным заморозкам, ни седым туманам.
И вот, когда невидимый певец, вконец истомленный своим самозабвенным восторгом, камнем падал в густую, пахучую межу, над степью начиналось медленное и торжественное таинство заката.
Огромное, отяжелевшее солнце, точно налитое густым вишневым соком, лениво опускалось к самому краю горизонта, окрашивая рыхлые края облаков в цвета испуганного фламинго и старой золоченой парчи. В этом прощальном, косом свете каждая пылинка, каждый тонкий стебелек молодого ковыля вспыхивали нежным, фосфорическим блеском, а далекие курганы казались спинами спящих исполинов, укрытых сиреневым бархатом теней.
Воздух, только что звеневший от трелей жаворонка, внезапно густел, наполняясь терпким, пьянящим дурманом прелой земли и горькой полыни. Степь затихала, замирала в благоговейном ожидании первой звезды, и только в глубоких балках еще долго дотлевал багряный отблеск, точно там, внизу, невидимый великан раздувал гигантский, остывающий костер.
В этой глубокой, величественной тишине, наступившей после дневного ликования, чувствовалась такая безмерная, мудрая тишь, что, казалось, сама вечность прилегла отдохнуть на эти безбрежные, омытые весной просторы