Простая история

Парадоксально, но в среде, претендующей на интеллектуализм и критическое мышление, очень часто господствуют крайне упрощённые представления. Подавляющее большинство историков (публицистов и журналистов) сводит историю революции к примитивной картинке, наподобие фильмов Эйзенштейна. «Бездарное правительство, всеобщее недовольство властью, людей довели, и они побежали на штурм Зимнего». Простые вопросы крушат эту примитивную логику. Если правительство было таким бездарным и слабым, зачем тогда американские финансисты вкладывали крупные суммы в революционные движения? Внук одного из таких спонсоров революции Джон Шифф в интервью журналу «Нью-Йорк» обмолвился, что его дедушка «для победы большевиков в России инвестировал 20 миллионов долларов». В революцию вкладывались другие банкиры (Варбург, Кун, Ашберг, Морган, Мильнер и др.). Был ещё  Парвус, ворочавший миллионами. Если все были так недовольны, а промахи правительства были так очевидны, тогда не было надобности в печатании листовок и газет, в материальном поощрении протестующих (о том, что участие в забастовках оплачивалось свидетельстовали в качестве очевидцев Шелаховская, Симмонс и др.). Если власть была так слаба, и никто её не собирался защищать, тогда не было надобности в создании и вооружени боевых отрядов, в создании подпольных ячеек, в агитации т. п. Революционному движению, чтобы победить, потребовались десятилетия террора (уничтожения наиболее эффективных деятелей на всех уровнях власти), десятилетия усиленной агитации, обильные денежные вливания, три года Мировой войны и помощь иностранных правительств. И то окончательная победа революции была бы невозможна без банального дворцового переворота (что потверждал сам Керенский: «революцию сделали не мы, а генералы»). Черчилля никак нельзя назвать русским патриотом. Даже он называл «легковесным представлением» мнение о том, что Россия была «прогнившей, ни на что не способной тиранией», напротив, подчёркивая, что «силу Российской Империи мы можем измерить по ударам, которые она вытерпела». Удары же эти были беспрецедентны.

Если Российская Империя была так слаба и бездарна, зачем тогда воюющие с ней Германия и Австрия тратили миллионы на подкуп российских оппозиционеров? Престарелый революционер Бурцев вспоминал, что лично ему предлагали 100 тысяч марок за «пропаганду против царизма». О тесных связях германского Ген. Штаба с революционерами писали представители революционного же лагеря: Алексинский, Бернштейн, Переверзев, Мельгунов, Панкратов и др. Факт такого сотрудничества открыто признали генералы Людендорф и Гофман. Сохранилось донесение немецкого дипломата Брокдорф-Ранцау, в котором указывалось, что «для полной организации революции в России нужно 20 миллионов рублей». В условиях Мировой войны, имея миллионы солдат на фронте и противостоя миллионным армиям, германское правительство предпочитало тратить большую часть своего бюджета на печатание листовок и финансирование иностранных партий, а не на изготовление боеприпасов и элементарное обеспечение населения (тот же Людендорф в мемуарах заметил, что в Германии тогда «большая часть буквально умирала с голода»). Если дела у России были в самом деле так плохи, зачем Германии тогда пришлось тратить столько сил и средств на её дестабилизацию? Очевидно, в прямом военном противостоянии Германия никак не могла повлиять на Россию и, соответственно, предпочитала изыскивать другие пути. А, значит, отсюда следует другой вывод, что Россия в военном отношении что-то из себя представляла. Ещё две тысячи лет назад Цицерон доказывал, что «главным нервом войны являются деньги». Военный гений всех времён, Наполеон, чтобы одолеть Великобританию, пытался финансово её ослабить с помощью континентальной блокады, даже подделывал ее валюту. Противникам Российской Империи в ХХ веке пришлось прибегать к таким же методам косвенного воздействия. Это может говорить о чём угодно, но только не о её слабости.

Однако в доминирующем ныне ракурсе участие иностранных правительств в русской революции относят к «конспирологии» и всерьёз не рассматривают. О том, что такое участие имело место не только со стороны Германии, но и Антанты, писали многие оппозиционеры (Платтен, Оболенский, Карабчевский и др.) и представители российского истеблишмента (министр Ламздорф, генерал Врангель, генерал Вандам и др.). Новейшая история наглядно показывает, что недовольства масс далеко недостаточно для свержения правительства и что решающим фактором оказывается поддержка протеста иностранными государствами (Иран — яркий тому пример).

У завзятых интеллектуалов всё просто и с Первой Мировой. «Бездарная Россия бездарно её ведёт». Всё по лекалам Ленина и его пораженческой идеологии. Не было Ярославицы, Каушена, Гумбиннена, Эрзерума, Трапезунда, Луцкого прорыва, не было подвигов Крючкова, Нестерова, Казакова, не было Панаевых, не было рейда Гамалия, похода Баратова, не было 4-й «железной» дивизии, не было 10-й и 12-й кавалерийских дивизий, не было партизанских отрядов Пунина, Анненкова, Шкуро. «Бездарные генералы» и не было Келлера, Каледина, Лечицкого, Плеве, Юденича, Корнилова, Крымова, Маннергейма и многих других. Мало кто из современных летописцев Первой Мировой войны прибегает к трудам военных теоретиков, вживую её наблюдавших: Керсновского, Головина, Месснера. Отсылок к трудам фон Валя, фон Дрейера, Зайцова, Геруа, Гордеева вовсе не встретить. Пост-советские историки предпочитают военспецов, встроившихся в советскую систему: Игнатьева, Брусилова, Свечина и им подобных. Наследие белой эмиграции, всю жизнь посвятившей исследованию и анализу Мировой войны, остаётся в поле интереса у малочисленной прослойки специалистов.

Сотни генералов и офицеров написали сотни мемуаров, статей, очерков, в которых излагали свои взгляды и описывали малоизвестные эпизоды. Эмигрантские периодические издания («Военная быль», «Часовой», «Наши вести», «Сигнал», «Доброволец» и др.) делали это на постоянной основе. Большая часть этой ценной исторической аналитики канула в безвестность. Переизданы были лишь малые крохи. Современные историки, касаясь военного прошлого Российской Империи, больше внимания уделяют «штафиркам»-интеллигентам, чем представителям военной корпорации. Им вторят с крайне левого фланга популисты советского закала. Исторические факты и их осмысление не интересует ни тех, ни других, ни их многотысячную аудиторию. Забыли то, что история Русской Императорской армии была, в первую очередь, историей её полков. Каждый полк вёл свою отдельную историю и имел своих летописцев. Этот пласт культуры, традиций, мировоззрения вырван из общего контекста. Выходцы из массового общества всё сводят к серым массам и статистическим таблицам. Личностей они в прошлом не видят. Поскольку по большому счёту сами ничего из себя не представляют.

Историческая дисциплина в публичной сфере всё более превращается в «историю для чайников». Люди, прочитавшие от силы пару книг, делятся своими соображениями с теми, кто вообще не читает книг. Простота форм, простота мысли делает подобных «историков» неотличимыми друг от друга. Так Генри Стюарта, работающего для англо-язычной аудитории, абсолютно зеркалит создатель «Заката империи». Броские, популистские лозунги про тупых и бездарных правитилей, генералов и т. п. Согласно Стюарту, Россия посылала солдат на фронт в Первую Мировую вообще... без ружей, а офицеры отсиживались за их спинами (человек не удосужился даже в «википедию» заглянуть, чтобы ознакомиться со статистикой потерь, вооружения). «Закатоимперец» не лучше. У него всевластный Распутин, бездарная, развратная элита — всё, как сто лет назад говорили. Даже внешне они похожи. Оба музыканты, хипстеры, занимающиеся историей «по приколу». Их можно слушать только «по приколу». Нельзя же всерьёз воспринимать эти видеоролики. Однако не смешно, а страшно, что в медиа-пространстве уже нет других. Журналист Правдюк половину жизни отдал изучению Первой Мировой, привлёк авторитетных историков для совместной работы, обратился к другим дисциплинам (философии, социальной психологии, антропологии — с теорией о накоплении агрессии, теорией катастроф и т. д.). Только почему-то его труды интересны узкому числу людей. Блогеры-хипстеры тотально доминируют. Более сложный взгляд людям недоступен.

Вопрос лишь в том, ведёт это к отупению — или общество уже настолько отупело, что неспособно к восприятию сложных концепций?