Искусство грешного пути. Глава 2

С тех пор, как рассталась одна из самых перспективных и молодых команда Асов минуло уже 80 лет, но не смотря на столь долгий срок площадь Писклявого Рупора и Исследовательский комплекс № 13 практически не изменились, как и не сдвинулась с места загадка всего исследовательского фольклора, сводятся с ума как бывалых работников, так и совсем зеленых аспирантов и стажеров: где находятся остальные 12 комплексов имени профессора Невмесного или они носят имена других известных и не очень ученых?
Джету нравилось гулять по площади, предаваясь ностальгии, хоть и делал он это крайне редко, предпочитая спрятаться в своем порту. Воспоминания сами всплывали в голове, стоило только глазу опуститься на площадь, где стоял небольшой фонтан, где не редко 'освежали' проспали кадетов или на неприглядном проход, спрятанный за вечнозелеными ивами, где не редко можно встретить влюбленную парочку.
В этот день у фонтана стоял большой дирижабль, а вызванные дознаватели и полисмены отгоняли любопытных зевак подальше от опасной машины, выпускающей пар и искры.
У трапа дирижабля стояли пара офицеров, несколько кадетов, прославленные капитаны, с десяток служащих заносящие немногочисленный багаж на корабль и в центре этого хаоса стояла Калиста. Девушка вела сухую, деловую беседу с запасным составом, который должен в случае чрезвычайно ситуации отправиться следом за «Весниками».
Она была похожа на ярко экосистемы, вокруг которой кружится весь остальной мир. Полы походного камзола развивались на ветру, оголив тонкие ножки, обрамлённые черными зауженными штанами. Легкого кроя белая рубашка была идеально выглажена. В прочем, это была лишь парадная походная одежда, удел которой остаться в дирижабле и вернуться в Фортшпиль раньше хозяев.
— Надеюсь я не опоздал. — Джет приветливо улыбнулся, подходя к Владыке, невольно рассматривая усыпанные веснушками ключицы, просвечивающейся из-под тонкой майки и выглядывают из-под двух верхних пуговиц, которые она никогда не застегивала.
— Нет, ты вовремя. — девушка официально кивнула, приветствуя и показала рукой на трап, — Можешь заходить, я дождусь братьев.
— Подожду с тобой… тут так мало чего изменилось…
— Да нет, практически все здесь новострой. Только копируют все с оригинального комплекса.  Даже трещины и сколы. — Калиста не отвлекаясь подписала последние листы инструктажа.
— Профессор Стере, здравствуйте! — сквозь толпу робко протолкнулся молодой курсант, по-видимому, только недавно устроившийся в комплекс. Голос у него был довольно нежен, еще не сломавшийся от переходного возраста, а на лице пока сохранилась мальчишеская красота, — Извините, что отвлекаю… это вам…
 Мальчишка робко протянул маленькую медную книжку. Заплатки были грубо припаяны к основе, а не подходящие по размерам клепки нелепо топорщились, возвышаясь над самой книжкой в паре сантиметров. Кое-где торчали искрящиеся провода, а где-то темно-синей аурой витала магия. Именно, что самая настоящая магия крови, ведь в Учении глухой кузни  считалось, что магия крови намного сильнее.
В отличие от СОВФ, где важна была духовная энергия и особое внимание уделялось ци , Учение глухой кузни получили широкое распространение за счет своей простоты в отборе учеников и легкости обучения. Практически все работники каждого отдела комплекса №13 были выпускниками именно кузни.
— Большое спасибо, а что это? — Калиста тепло улыбнулась, принимая подарок.
— Это молекулярные цветы! Ну, точнее медные цветы! — парень просиял от гордости, за свою подделку на неповторимый оригинал.
— О правду? А откуда ты узнал, про них?
— Ну… — парень замялся, неуклюже почесав затылок, — Я прочитал, про них… в библиотеке!
— Да ну! — Джет безцеремонно ввязался в разговор, — И в какой, к примеру книжке они были? Не в журналах команд 3040 года?
— Да что вы, нет!
— Может все же да?
— Да что вы, нет!
— Отставить! — громкий бас разразился над площадью, заставив замолчать всех, даже говорливых корреспондентов.
К трапу дирижабля, под равномерный звон протеза подошел директор военно-исследовательского отделения комплекса, в котором как раз находился отдел ОРМЭНСа, генерал Вакслер. Хоть пожилой директор давно был на пенсии, все от мало до велика называли его именно генералом, дабы почтить великую отвагу и преданность своей родине.
У Крейка Вакслера было от 2 до 10 протезов, но никто, даже записи из архива, не могли сказать точно, какие-то были видны, а об остальных приходилось лишь строить догадки. За глаза его окрестили Компостером. Толи по тому, что от нег за версту несло разлагающейся плотью, то ли от того что когда-то, как гласили солдатские байки у генерала произошел системный сбой, в ходе которого голосовой имплант, вместе со встроенным умным ассистентом, подключились к молекулярным громкоговорителям, огласив на весь комплекс ровным роботизированным голосом: «Понятно. Активирую протокол «боевой каструль». Всех подчиненных — в переработку». После этого случая осталось много вопросов, к примеру что такое «каструль» или что подействовало на импланты генерала: чья-то глупая шутка или всплеск его собственной магии.
— Здраве желаю, товарищ генерал! — хором поприветствовали своего бывшего рекрута Калиста и Джет, а юный кадет растерянно попятился и чуть не споткнувшись о собственную ногу, сбежал.
— Как настрой перед операцией? — генерал Векслер, окинул внимательным взором бывших подопечных. — Давно я вас не видел, мистер Эльм. Вы, кстати, ничуть не изменились за это 80 лет, хотя вроде стали чуть толще и тускнее… как вам гражданская жизнь? Нравиться?
— Да сер. — честно ответил Наследник Солнечного Шепота и Коралловых Костей, — Занимаюсь развитием водной промышленности.
— Это хорошо. — Компостер перевел изучающий взгляд с парня на девушку, потом мельком окинул взором всех присутствующих и его лицо с трудом вытянулось в изумленной гримасе, от количества протезов, — Капитан, вы же собирались возродить «Весников», а насколько я помню вы шли в комплекте вместе с 2 кадетами. Где они?
— Здраве желаю, генерал! Пришлось немного задержаться. — тени резко начали сгущаться и спустя пару минут перед генералом стоял Йен, в парадной форме и с 2 чемоданами. Рядом с ним можно было услышать тихое, еле заметное жужжание.
— Повторю свой вопрос: где полный комплект Стере?
— Забыл. — несколько виновато пробормотал Ткач, осторожно запуская руку в нагрудный карман камзола.
Спустя пару минут от извел оттуда уменьшенного Финна, что кране сильно напоминал брелок-робот, получивший сильное распространение в народе из-за своей способности шевелиться.
— Да какое ты имеешь право так со мной поступать?! Я уже не 50-летний ребенок! Я взрослый мужчина! — Финн, пискляво верещал, покачиваясь от собственных движений, развернулся лицом к сестре и возвышающимся над ней парнем, — Емае, какой знакомый ****ьник! Мокрый, ты что ли? Давно не виделись!
— Еще столько же с тобой не виделся. — фыркнул Джет.
Генерал разразился громким хриплым хохотом, что-то похожим на смех Санта Клауса, только более пугающую версию.
— Да, забавная эту штука ваша ци! — наконец отсмеявшись выдавил генерал, — Ладно и так уже слишком долго тянули кота за яйца. Дирижабль готовиться к отправлению.
Потратив еще с полчаса на торжественные проводы, дирижабль наконец поднялся в воздух.
Из клапанов лился серый пар, негромко поскрипывала часть механизмов.
Финн, увеличенный до своего обычного размера, обиженно сидел в спальном помещении, громко проклиная весь свет. Дверь в комнату поросла колючими лозами. Йен скрылся в кабине пилота, то ли намереваясь выведать маршрут, то ли просто поговорить со старым знакомым о былом.
Калиста заняла место в кабинете, занявшись изучением материалов. Керосиновые лампы разбросанные по комнате, слабым желтоватым светом, вытягивая из темноты кусочки комнаты. Хотя медные трубы и многочисленные журналы и лежали горой на столе, сама Владыка с умилением рассматривала медную открытку.
Стоило легонько подцепить ногтем тонкую страничку, как та, распахнувшись начала проецировать иллюзию цветов. Цветы медленно кружили, словно танцуя вальс. Пыльца поднималась то вверх, то вниз, преломляя лучи света.
Да эта открытка была бесспорно красивая и приятная, только до оригинала ей было еще далеко. Ту, самую первую открытку, что придумал и подарил ей Джет, Калиста с благоговением хранила в магической колбе, чтобы не растратить ее энергию ци.
— Откуда он узнал, про эту открытку? — дверь в комнату открылась бесшумно, что можно было считать триумфом, исходя из внешнего состояния дирижабля. Джет вошел окутанный такой темной аурой, что ее можно было буквально собирать руками, то ли из-за зависти, то ли из-за головокружения. Хоть он и был драконом и крылья его прекрасно работали, летать он не любил, даже боялся.
— Я не знаю. — девушка даже не повернулась, осторожно закрывая открытку, нежно проводя рукой по лепестку из меди.
— Тогда как он узнал?
— Спросил может у кого или сам придумал. А ты, что ревнуешь? Сам то, когда в последний раз мне что-то дарил?
— Не давно!
— И когда же? — девушка натянуто улыбнулась уголками губ, а огонек в керосиновой лампе старого образца нервно покачнулся из стороны в сторону, — Я что-то не припомню, напомнишь?
— Я…я… — Джет собирался выдвинуть какой-то заумный ответ, больше похожий на попытку защиты, но дирижабль резко качнулся из стороны в сторону.
«Клеймор» завис на краю реальности, как стальная игла над калейдоскопом из грязного стекла. Его корпус, привыкший к сопротивлению плотного, дымного воздуха Фортшпиля, сейчас казался прозрачным, невесомым. Капитан щелкнул тумблером, стоящей на небольшой панели и с тихим всепоглощающим ш-в-у-у-у-у-мм паровое сердце дирижабля перешло на предпрыжковый ритм. Весь корабль затрепетал.
Дверь в спальню зону резко открылась, разрывая зеленые лозы. Удивительный Финн вышел из комнаты, недоверчиво оглядываясь:
— Что это было?
— Подготовка к прыжку. Пристегнитесь. — Корабль вздрогнул еще раз и начал падать вниз.
Стеклянные иллюминаторы потемнели, а затем вспыхнули немыслимыми цветами. Это было так называемое под пространство. «Клеймор» проталкивался сквозь слои эфира, упругие и плотные, как камнеугольная смола. В углу комнаты перекатываясь как заряженные протоны неуклюже барахтались Финн и Джет, вцепившись друг в друга. Воздух внутри стал теплым, насыщенным запахом озона, раскалённого металла и старой пыли с бесконечными шестеренками. Эти шестеренки проступали в темноте, за бортом — громадные фантомные очертания маховиков и поршней размером с собор: они вращались беззвучно, скрипя лишь на подсознательном уровне, нарушая в пустоте законы тяготения и времени. Свет рождался лишь в местах их сплетения — вспышками холодного электрического синего и багрового зарева, будто от распаленных тиглей.
Корабль стонал. Его стальной каркас, скрепленный заклепками, скрипел под давлением невесомых, но могущественных сил. На коже у каждого выступила испарина, моментально покрывавшаяся инеем эфирного холода. Дыхание становилось хриплым, прерывистым — в легкие врывался то леденящий сквозняк из ниоткуда, то волна удушливого жара, будто из топки. На языке стоял вкус стали и статики.
А время… Время вело себя как пар в неисправной машине. Оно то растягивалось в мучительной вечности, когда взгляд на стрелку хронометра казался вечным падением в колодец, то сжималось в мгновенную судорогу, за которую, казалось, проживаешь час. Сердца бились вразнобой с ритмом парового сердца, то замирая, то бешено колотясь.
И тогда, в самой гуще этого металлического хаоса, появилась Цель. Сначала — как крошечная лампочка-маячок в угольной шахте бесконечности. Потом она разрослась в сияющий, сложный медальон из золотых и латунных траекторий. Он не просто светился — он тянул. Воздух (если это можно было назвать воздухом) вокруг «Клеймора» закрутился вихрем, и корабль, преодолевая последнее, самое упрямое сопротивление среды, ринулся в этот теплый люк.
Запахи сменились молниеносно. Сквозь озон и пыль прорвался угольный дым, запах мокрого асфальта после дождя и жареных с улицы каштанов. Звуки — отдаленный, но знакомый грохот подземки, гул многоголосой толпы. Реальность звала своим шумным, грязным, осязаемым голосом.
Прибытие не было мягким. Это был удар. «Клеймор» вырвался из эфирной топи с хрустом ломающихся пространственных реек и шипением, будто его обшивку драли по меди. Он материализовался в небе нового города с глухим ударом по атмосфере, заставив содрогнуться стекла в верхних этажах небоскребов.
Воздух — настоящий, плотный, тяжелый — с силой ударил в корпус. Гравитация, старая знакомая, разом навалилась всеми своими фунтами на каждую заклепку, на каждого члена экипажа.
«Клеймор» выровнялся, его паровые двигатели с привычным горловым рокотом подхватили ритм, чтобы бороться с настоящим ветром настоящего мира.
— Поздравляю с вашим первым квантовым прыжком. — Калиста, что за все время даже не дрогнула, заговорила ровным монотонным голосом, как запись на диктофоне в речевом аппарате робота или личный ассистент генерала Вакслера, — В первые часы после прыжка вы можете ощущать недомогание, головокружение, судороги или же деление молекул.
— Что молекул? — испуганно взвизгнул Финн, пытаясь скинуть с себя тяжелый, холодный хвост в сторону.
— Такого раньше не было… — прохрипел Джет, прижимая руку к ушибленным ребрам.
— Так его изобрели всего 20 лет назад. И первые испытания были весьма трагичны, так что радуйтесь тому, что вы не попали на них. — девушка миловидно улыбнулась.
— А что было на первых испытания?
— На самих испытаниях ничего, а вот во время первого использования, только половину дирижабля переместилась. Жалкое конечно беднягу Чинхуа, только приехал в командировку и уже разделило пополам.
— Не тот ли это парень, которого потом ты просила «сшить»? — из темного угла раздался неожиданно оживленны голос. Среди теней еле различимо выделялся Инг.
— Да и его правая часть тела отправилась в Коксгейт, а левая осталась в Фортшпиле. 
— Да, классное было время. Жалко, что я не был на начале запуска. — с неподдельным восторгом отозвался Ткач, предаваясь чудесным воспоминаниям. 
— Почему тебе это нравится? Человека разрубили надвое, и ты говоришь «класс»? — Финн с трудом поднялся на ноги, чувствуя, как по спине поднимается холодок, а перед глазами появился мужчина.
Он стоял. Это было первое, что нарушало все законы биологии и простого человеческого сострадания — он стоял. Не лежал, не был распят на щите, а стоял прямо, упершись единственной пяткой в металлический пол каземата.
Он был не человек, а чертеж человека, вырванный из атласа анатомии и воплощенный в плоти. Вид сбоку должен был быть невыносимым — чистая, пугающая пустота. Но спереди...
Спереди это был мужчина лет сорока. Широкая грудь, покрытая шрамами и старой воинской татуировкой, частично съеденной странными, тонкими, как паутина, золотыми швами. Швы не стягивали рану — они обрамляли ее. Они бежали от ключицы вниз, по грудине, огибали сохранившийся сосок и терялись под реберной дугой. Плоть на срезе была не кроваво-красной. Она напоминала полированный воск или застывшую янтарную смолу — полупрозрачную, мерцающую тусклым внутренним светом. Сквозь нее угадывались призрачные контуры того, чего не должно было быть видно: ребер, словно вырезанных из темного дерева, и медленного, тяжелого движения чего-то в глубине, на месте сердца.
Начиная с середины ключицы, его левая половина просто прекращалась. Не было плеча, не было руки. Горизонтальный срез проходил через основание шеи, оставляя нетронутой лишь гортань и половину кадыка, и устремлялся вниз по диагонали, через грудь, чтобы исчезнуть где-то ниже последнего, уцелевшего ребра с правой стороны. Легкое, если оно там еще было, должно было быть открыто миру, но его не было видно — только эта странная, запечатанная янтарная плоскость.
Самое чудовищное было в деталях. На сохранившейся половине лица все было на месте: усталый, пронзительно-синий глаз, обведенный морщинами, коротко стриженные волосы с проседью, жесткая щетина на щеке. Ухо. Но это лишь подчеркивало абсолютную пустоту там, где должно было быть второе. Голова не была расколота — она была аккуратно удалена, как половина яблока. От левой скулы, виска, темени не осталось и намека. Срез проходил по переносице, оставляя от носа лишь узкую перегородку, и сходил к углу рта. У него была лишь половина рта. Один уголок, способный кривиться в подобие усмешки или гримасы боли. Когда он дышал — а он дышал, ровно и глубоко, — воздух входил и выходил через одну ноздрю и этот полуоткрытый рот, со свистом проходя через пустоту на месте носоглотки.
Он был архитектурой выживания. Его позвоночник, должно быть, заканчивался где-то в грудном отделе, превращаясь в тот же янтарный монолит, который и держал его вертикально. Все, что требовалось для жизни — сердце, одно легкое, часть печени, желудок — было компактно «упаковано» в эту переднюю плоскость, запечатано и законсервировано волей нечеловеческой науки. Его кожа на спине… Ее не было. Тыльная сторона этого живого рельефа была той же гладкой, мерцающей поверхностью, что и боковые срезы. Он был барельефом самого себя, прикрепленным к невидимой стене реальности.
И при этом в единственном глазу горел осознанный, тяжелый огонь. Он смотрел. Он видел. В этой урезанной, минималистичной форме была страшная, неумолимая цельность. Он не был инвалидом. Он был законченным манифестом, написанным на языке плоти и запретной алхимии. Существом, для которого понятия «спины» или «затылка» потеряли всякий смысл, ибо все его существо было обращено вперед — в мир, который он мог видеть лишь наполовину, но чувствовал всей жуткой геометрией своего бытия. Он был воплощенным фронтальным видом. Живым доказательством того, что для существования достаточно всего одной, бескомпромиссной стороны.
Не выдержав этой ужасающей, кровавой иллюзии созданной сестрой Финн, упав на колени опорожнил желудок в углу комнаты. Практически сразу на месте неприглядной субстанции появились благоухающие рододендроны, под аккомпанемент хохота.
— А что, от любой твоей жизнедеятельностью цветы растут? — Джет ехидно усмехнулся, смахивая выступившие слезинки с глаз.
— Пошел нахуй! — злобно выплюнул лесной дух, утирая уголки губ, — Лисси, какого хрена?!
— Не удержалась. — Калиста махнула рукой, и ужасающая галлюцинация пропала, — Ты всегда так мило пугаешься. Ладно, я переодеваться, а вы не прибейте друг друга в мое отсутствие. Следи за ними, — уже в дверях продолжила девушка, переводя аккуратный даже в перчатках пальчик с Финна на Джета, — Бить можно — убивать нельзя.
— Мы не дети. — заверил ее дракон, — Зачем нам этим заниматься?
Как только дверь в кабинет зарылась, а Финн смог встать на ноги, повисла гнетущая тишина. 
Казалось, будто сам воздух пропитался черной, наэлектризованной аурой, исходящей от Джета и Финна. Никто точно и не помнил почему между ними зародилась вражда. Может Финн возмутился глупыми и нелепыми подкатами к сестре, может они просто были противны друг другу.
— Ебырь чертей. — язвительно выплюнул Финн, намереваясь поставить точку в этой перепалке.
— Ему больше подходит трахать богов. — с азартом от предстоящей драки сказал Йен.
— Кики как-никак богиня. — с самодовольной улыбкой согласился Джет, легко похлопав приятеля по плечу и вышел из комнаты.
***
Они сошли на берег Уль-Намара, и мир вокруг них словно перелистнул собственную страницу.
Пар, вырвавшийся из бронзовых клапанов их десантного катера, поднялся тонкими, дрожащими лентами и тут же растворился в воздухе, который здесь был не просто влажным — он был насыщенным ожиданием, тяжелым, как дыхание перед грозой. Казалось, сама атмосфера острова прислушивалась к их шагам, взвешивала их присутствие, примеряла к себе их тени.
Под ногами лежал черный песок, словно перемолотый обсидиан, и в его глубине поблескивали стекловатые кристаллы — осколки магического всплеска, застывшие в форме света. Каждый их шаг отзывался не звуком, а эхом памяти: тихим, призрачным звоном, будто земля еще помнила тот момент, когда небо и глубины острова закричали друг на друга на языке сил, которых никто из живущих не должен был слышать.

Берег поднимался перед ними уступами камня, рассеченными светящимися жилами. Эти линии тянулись по скалам, как следы небесного огня, как вены самой земли, в которых медленно, лениво текла остаточная магия. Свет пульсировал в них мягко, почти нежно, словно остров пытался убаюкать собственную боль, скрыть ее под красивым, обманчиво спокойным сиянием.
Между этих каменных ребер прятались руины.
Они не выглядели разрушенными — они выглядели покинутыми в спешке, словно время здесь не шло, а просто отвернулось. Медные арки, покрытые патиной, склонялись друг к другу, будто старые стражи, уставшие держать небо. Колонны, рассеченные трещинами, напоминали кости исполина, оставленного гнить под открытым небом. Обломки труб уходили в землю и исчезали в корнях деревьев, словно механическая кровь острова была поглощена живой плотью.
Мхи и лишайники лежали на металле, как мягкие, зеленые покрывала, и казалось, что природа не завоевала эти строения — она их успокаивала, укрывала, чтобы они могли спать, не вспоминая, кем были и для чего их создали.
Джунгли начинались сразу за руинами — не постепенно, не вежливо, а резко, стеной, шепотом, дыханием. Листва сплеталась в плотный свод, через который свет пробивался редкими, золотыми копьями. Лианы, толстые и гибкие, как живые канаты, обвивали ржавые шестерни, каркасы машин и сломанные антенны, превращая их в странные, почти сакральные тотемы, где металл и зелень заключили хрупкий, но вечный союз.
В кронах что-то тихо тикало.
Этот звук был не громче сердцебиения, но он был везде. Казалось, что сам остров — это огромный, скрытый под слоями почвы и камня механизм, чьи шестерни вращаются не ради времени, а ради памяти.
И над всем этим — свет.
Он не падал с неба, как положено свету. Он поднимался снизу, из трещин в земле, из жил в скалах, из воздуха между листьями, словно магия здесь не была силой, а состоянием мира. Она струилась, как туман, и переливалась, как дыхание: то теплая, то холодная, то почти невидимая, то вдруг вспыхивающая мягким ореолом вокруг каждого живого существа.
Когда члены команды делали шаг вперед, этот свет дрожал, реагировал, менял оттенок, будто остров узнавал их по именам, которых они сами о себе не знали. Их тени вытягивались по песку и камню, переплетались с тенями лиан и руин, и на мгновение казалось, что Уль-Намар уже вписал их в собственную историю.
В воздухе витали запахи: влажной земли, нагретого металла, цветущих растений и чего-то еще — горьковатого, искристого, похожего на озон после грозы. Этот запах был следом катастрофы, шрамом, который не виден, но ощущается кожей, легкими, сердцем.
Где-то в глубине джунглей раздался крик — не птицы, не зверя, а чего-то промежуточного, как будто сама магия попыталась вспомнить, как звучит жизнь. Эхо прокатилось по руинам, коснулось арок, скользнуло по трубам и растворилось в листве.
Команда замерла на границе песка и зелени, на тонкой линии между тем, что они знали, и тем, что никогда не должно было быть найдено.
— Нам нужно обойти все руины? — лесовик недовольно нахмурился, переводя взгляд с одних руин на другие, уходящие за горизонт.
— Да. — Калиста уверенно кивнула, заправляя карту за широкий пояс. Девушка облачилась в свою рабочую форму: что-то среднее между ханьфу и традиционной одеждой монахов. Любовь к этому наряду девушке была привита еще в ученические годы, проведенные на востоке. Одеяние темно-зеленого цвета подчеркивало и оттеняло ее огненно-рыжие волосы.
— Прям все?
— Да, Финн, все руины и даже все этажи. А у руин часто бывают большие катакомбы и нам нужно изучить все. А теперь вперед!