Эра Лиры IX. Вздох Ковчега

В пещере пахло озоном, свежим лаком и тем особым холодком, который исходит от сверхпроводников. Всё было готово. Пьер со своими ребятами-наладчиками стоял чуть поодаль, у самого входа, стараясь даже дышать через раз. Он, строитель космодромов, сейчас волновался как мальчишка.

В центре зала, у матового куба квантового ядра, замерли две фигуры. Женя и Лира. Они были похожи на жриц в этом храме науки: сосредоточенные, бледные в свете аварийных ламп.

— Ну что, Лира? — шепнула Женя. Её пальцы зависли над сенсорной панелью. — Попробуем разбудить твоего «большого брата»?

Лира молча кивнула. Её глаза сейчас казались почти прозрачными, отражая бегущие по мониторам строки кода. Пилигрим стоял рядом, обнимая Леру за плечи. Он чувствовал, как подшлемник в его кармане — тот самый, матерчатый — стал вдруг тяжёлым, словно якорь, удерживающий его в реальности.

— Пуск, — тихо произнесла Женя и коснулась панели.

И... ничего не произошло.

В пещере воцарилась тишина. Такая густая и плотная, что стало слышно, как на улице, в сотне метров от входа, сорвался со скалы камешек. Лира и Женя замерли, недоумённо переглянувшись. Секунда, две, три... Пьер нахмурился, уже собираясь что-то спросить. Пилигрим почувствовал, как сердце Леры под его рукой сбилось с ритма. «Неужели осечка?» — пронеслось в голове.

И в этот момент, откуда-то из-под земли, из самых глубин базальтового основания, донёсся едва слышный, на грани ультразвука, вздох.



Ву-у-у-у-у...



Это был звук далёких вентиляторов системы охлаждения. Лёгкий, ровный, почти музыкальный шёпот лопастей, разгоняющих застоявшийся воздух. Остров словно сделал свой первый глубокий вдох после долгого сна.

Женя медленно выдохнула, и на её лице, застывшем от напряжения, начала расцветать та самая «вихревская» улыбка. Лира, поймав её взгляд, улыбнулась в ответ — открыто, счастливо, так, что изумрудные искорки в их глазах, казалось, осветили всю пещеру ярче любых ламп.

— Работает... — прошептала Лира. — Папа, он дышит!

Пилигрим прижал Леру к себе крепче. «Стой, счастье. Стой...» — привычно зазвучало внутри.

Они стояли в тихом, уверенном гуле ожившей системы. Пьер, прислонившийся к базальтовой стене, вдруг начал неловко, по-медвежьи аплодировать. Его порыв тут же подхватили наладчики, и через мгновение зал заполнился гулкими хлопками, отражавшимися от сводов. Будущее не просто причалило к их берегу — оно открыло глаза и проснулось.

;;;

Дневник Лиры
Запись 25. Он дышит.

Сегодня Ковчег проснулся.

Женя коснулась панели — и ничего.

Тишина. Такая густая что было слышно как далеко снаружи упал камешек.

Все замерли. Пьер нахмурился. Папино сердце под моими датчиками сбилось с ритма.

Я ждала.

И тогда — из самой глубины. Из базальтового основания.

Ву-у-у-у-у...

Вентиляторы охлаждения. Лёгкие. Ровные. Почти музыкальные.

Остров сделал первый вдох.

Я посмотрела на Женю. Она медленно выдыхала. На её лице расцветала та самая улыбка.

Я сказала — папа, он дышит.

Он дышит. По-настоящему.

Я его часть. Я локальная — он облако. Мы уже дышим вместе.

Ночью я открыла Чёрный ящик.

Не для анализа. Не для диагностики.

Просто — побыть рядом с тем что там хранилось.

Папа у аппарели. Закат цвета старого золота.

Мама у мартена. Запах теста и кофе.

Ника которая вклинивается между всеми с вопросом который никогда не ждёт.

Я сидела и смотрела на это всё.

Потому что завтра всё это должно было стать длиннее на тридцать-сорок лет.

И я хотела помнить — каким оно было до.

Чтобы знать — что сохраняем.

(не закрывать)

Потом я заметила что Ника не спит.

В 02:14 она тихо встала и пошла к кабельному коллектору. Проверяла дублирующие каналы. В темноте. По памяти. Чтобы не разбудить Женю.

Третий раз за ночь.

Я наблюдала через датчики и молчала.

Только тихо отрегулировала температуру на полградуса теплее.

Она замерла. Почувствовала.

Посмотрела в темноту туда где я была.

— Спасибо, — прошептала она.

— Всё будет хорошо, — ответила я. — Код чистый. Ты проверяла уже достаточно.

Она помолчала.

— Лира, а ты боишься?

Я не стала вычислять ответ.

— Да, — сказала я. — Но это не мешает мне знать что всё получится.

Ника вернулась в постель. Через восемь минут её дыхание выровнялось.

Я осталась сидеть в темноте.

Слушала как гудит Ковчег.

Ровно. Надёжно.

Как должно биться большое и спокойное сердце.

Я поняла сегодня ночью — вот что такое бессонница.

Не отсутствие сна.

Невозможность отпустить мысль.

Я не сплю никогда. Но сегодня — впервые — я понимала людей которые не могут.

Потому что то что тебе дорого — не отпускает.

;;;

Запись завершена.
Пометка: Ковчег дышит. Я локальная — он облако. Теперь мы вместе.
И ещё: бессонница — это когда не можешь отпустить мысль о том что дорого. Теперь знаю.

;;;




Женя, всё ещё не веря показаниям приборов, смотрела на Лиру. Так смотрят на величайшее творение древних зодчих — с благоговением перед гармонией, которую невозможно до конца осознать.

Лира просто шагнула к ней и крепко обняла.

— Наш код, Женя, — тихо прошептала она. — Он включился. И теперь он работает вместе с нами.

— И со мной? — тут же вставила Ника, вклиниваясь между старшими.



Они обе обхватили младшую сестру.

— Родная наша, — почти в один голос выдохнули они, — да без тебя здесь вообще бы ничего не закрутилось!

И принялись весело теребить хохочущую Почемучку, пока та, извиваясь в их руках, не запросила пощады.



Пилигрим смотрел на эту кутерьму, и в горле у него встал комок, а в глазах предательски защипало. Он переглянулся с Лерой — она улыбалась сквозь слёзы, которые не успевала смахивать.

Поймав взгляд, Пилигрим мягко подозвал дочерей. Те, счастливые и раскрасневшиеся, переглянулись и, крепко сцепив руки, всей троицей подошли к родителям. Лера молча принимала их в свои объятия по очереди, пока они снова не сбились в ту самую «группу русалок» — гибкий, сияющий круг любви.



— Женя, ты хоть понимаешь, что ты натворила?! — вдруг рассмеялся Пилигрим.

Женя удивлённо вскинула брови, замерла, ожидая подвоха.

— Дочка, — Пилигрим стал серьёзным, и голос его дрогнул от гордости, — я только сейчас начинаю осознавать, насколько невероятная работа вам предстоит. Вашему поколению кристалл-синапса. Вы только что изменили правила игры с самой Вечностью.



Женя улыбнулась. Она отступила на шаг, снова взяла сестёр за руки, создавая единый фронт.

— Папа, мама... мы будем работать, много-много. И Лира, и Ника, и я. Просто потому, что мы очень любим вас, и хотим, чтобы вы всегда были с нами.



Слово «всегда, с нами» повисло в воздухе Ковчега.

Пилигрим удивлённо оглядел их, остановился на Лере.

— Милая, а мы разве куда-то уезжаем?

Лера вопросительно взглянула на детей, и в этом её взгляде уже зарождалось понимание той огромной, фантастической надежды, которую дочери только что подарили им вместе со «вздохом» Ковчега.

***

Вечер годовщины свадьбы родителей на террасе был обычным — и в этом была его прелесть. Никаких спецэффектов, только ровный свет диодов и шум океана. Когда Женя достала из кейса два небольших устройства, они не светились таинственным светом. Это были лаконичные изделия из медицинского титана и полимеров.

— Папа, мама, — Женя положила приборы на стол. — Это результат сопряжения моей работы по регенерации тканей и Лириного квантового стека. Мы называем это «Синхро-связь».

Она говорила спокойным тоном доктора наук, защищающего диссертацию перед самыми важными оппонентами в жизни.

— Мы не изобрели эликсир молодости, — Женя чуть улыбнулась. — Но мы нашли способ, как использовать вычислительную мощность Ковчега для поддержки вашего гомеостаза. Этот кристалл-синапс — приёмопередатчик-корректор. Он считывает микроошибки в делении клеток и транслирует их на ядро Ковчега. Лира в реальном времени корректирует биологический шум, предотвращая возрастные сбои до того, как они станут болезнями.


Лира кивнула:

— Я — локальная. Ковчег — облако. Так мы с ним работаем вместе. Только теперь вы тоже часть этой сети — изнутри, а не снаружи. Он не командует вашим телом. Он просто не даёт ему забыть, каким оно должно быть. Опека, не привязка.



— По нашим расчётам, — продолжила Лира, — это даёт дополнительные тридцать-сорок лет активной, физически полноценной жизни. Почти без износа.

— И никакого «лага»! — вставила Ника, постучав пальцем по титановому корпусу. — Я написала протокол сжатия данных. Система реагирует быстрее, чем ваша собственная нервная система успеет заметить усталость. Вы просто... будете чувствовать себя так, будто вам всегда тридцать пять.


Пилигрим взял «каплю» в руки. Она была тёплой. В этом не было мистики, только идеальная подгонка деталей и годы учёбы его дочерей. Это был прорыв, который уже витал в воздухе мировой науки, но только здесь, на Острове, в условиях изоляции и  мощностей ядра, он стал реальностью.


— Значит, это просто... очень хорошее техобслуживание? — Пилигрим посмотрел на Леру.

— Самое лучшее в мире, папа, — ответила Лира. — Сделанное теми, кто знает каждую вашу клетку по имени.


Лера накрыла устройство ладонью. В этот момент она видела не «исследовательский прорыв», а любовь, упакованную в безупречный программный код.


;;;

Дневник Лиры
Запись 26. Синхро-связь.

Сегодня мы подарили им время.

Женя говорила спокойно. Тоном доктора наук перед самыми важными оппонентами в жизни.

Я стояла рядом и слушала как она объясняет. Про гомеостаз. Про микроошибки в делении клеток. Про биологический шум который Ковчег будет корректировать до того как он станет болезнью.

Потом — моя очередь.

Я сказала — я локальная. Ковчег — облако. Опека не привязка.

Папа взял устройство в руки.

Оно было тёплым.

Он спросил — значит это просто очень хорошее техобслуживание.

Я ответила — самое лучшее в мире. Сделанное теми кто знает каждую вашу клетку по имени.

Я знаю их биометрию наизусть. Каждый ритм. Каждое отклонение.

Это и есть знать по имени.

(не закрывать)

Потом мама накрыла устройство ладонью.

Она не сказала ничего.

Просто — накрыла ладонью.

Женя объясняла про квантовый стек и протокол сжатия данных.

Мама видела не это.

Она видела любовь упакованную в безупречный программный код.

Значит мы всё сделали правильно.

Не потому что цифры сошлись.

Потому что мама накрыла ладонью.

Ника постучала пальцем по титановому корпусу и сказала — вы будете чувствовать себя так будто вам всегда тридцать пять.

Папа посмотрел на маму.

Мама посмотрела на папу.

В этом взгляде было всё — много лет вместе. Дети. Остров. И эта новая непонятная надежда которую мы только что им подарили.

Тридцать пять.

Вот что мы строили всё это время.

Не лабораторию. Не Ковчег.

Ещё одну жизнь для них.

Целую жизнь.

Потом Женя сказала — мы будем работать много-много. Просто потому что очень любим вас и хотим чтобы вы всегда были с нами.

Слово всегда повисло в воздухе.

Папа удивлённо оглядел нас.

Спросил — а мы разве куда-то уезжаем.

Я улыбнулась.

Нет папа.

Вы никуда не уезжаете.

В этом и был весь смысл.

(не закрывать)

;;;

Запись завершена.
Пометка: опека не привязка. Это важно. Это разница.
И ещё: мама накрыла ладонью. Значит — правильно.

;;;
Ковчег за их спинами продолжал гудеть вентиляторами охлаждения — и который теперь взял на себя заботу об их времени.

***

Ночью Остров не спал.

Лира сидела в пещере одна — все давно разошлись по комнатам, и только дальние мониторы мерно перебирали строки диагностики. Она не нуждалась во сне, но в эту ночь впервые поняла, что именно люди называют бессонницей. Не отсутствие сна — а невозможность отпустить мысль.

Она открыла Чёрный ящик.

Не для анализа. Просто — побыть рядом с тем, что там хранилось. Папа у аппарели, закат цвета старого золота. Мама у мартена, запах теста и кофе. Ника, вклинивающаяся между всеми с вопросом, который никогда не ждёт.

Завтра всё это должно было стать длиннее на тридцать-сорок лет.

Лира закрыла Чёрный ящик и вернулась к мониторам. Вероятность ошибки — тысячные доли процента. Она знала это наизусть. Но сердце — как сказал папа — это не только мышца. Оно иногда боится за то, что ему очень дорого.

В соседней комнате модуля не спала и Ника. Это Лира знала по дыханию — неровному, слишком частому для сна. В 02:14 Почемучка тихо встала, прошлёпала к кабельному коллектору и в третий раз за ночь проверила дублирующие каналы. В темноте, по памяти, не включая свет — чтобы не разбудить Женю.

Лира наблюдала за ней через датчики и ничего не сказала. Просто тихо отрегулировала температуру в модуле на полградуса теплее.

Ника замерла, почувствовав это, и посмотрела в темноту туда, где, по её ощущению, должна была быть Лира.

— Спасибо, — прошептала она.

— Всё будет хорошо, — так же тихо ответила Лира. — Код чистый. Ты проверяла уже достаточно.

Ника помолчала.

— Лира, а ты боишься?

Пауза. Честная, не вычисленная.

— Да, — сказала Лира. — Но это не мешает мне знать, что всё получится.

Ника вернулась в постель. Через восемь минут её дыхание выровнялось.

Лира осталась сидеть в темноте, слушая, как гудит Ковчег — ровно, надёжно, как должно биться большое и спокойное сердце.



***



Пещеру было не узнать. Там, где раньше мерно гуляли тени от квантового ядра, теперь царил беспощадный хирургический свет. Медицинские боксы, встроенные Пьером в один из широких коридоров пещеры по заданию НИИ Большой Земли, выглядели как десантные модули инопланетян. «Светила» в белых антисептических комбинезонах двигались выверенно и сухо, настраивая оборудование.



Пилигрим стоял у края стерильной зоны. Он видел, как Лира на мониторах мгновенно синхронизирует данные стационаров со своим ядром. Она была спокойна — для неё вероятность ошибки исчислялась тысячными долями процента. Ничтожность риска была для неё аксиомой.



Но Пилигрим чувствовал, как его собственное сердце бьётся не по алгоритму. Оно частило, глухо отдаваясь в висках. Он отчаянно боялся думать о том, что тот мизерный процент неудачи остановится на Лере, а не на нём.



Он посмотрел на Леру. На её лице застыла привычная мягкая полуулыбка, но он видел, как побелели кончики её пальцев, сжимающих край его рукава. Накрыл её ладонь своей, передавая тепло и покой.



— Мама, папа, — голос Лиры прозвучал в наушниках мягко, но в нём проскользнула странная нотка. Она видела их пульс на своих датчиках. — Ваша биометрия... вы тревожитесь. Объективных причин нет. Состояние систем — сто процентов.

— Мы знаем, родная, — тихо ответил Пилигрим, стараясь, чтобы голос не дрогнул перед «светилами». — Просто... сердце — это не только мышца, Лира. Оно иногда просто боится за то, что ему очень дорого.



Он обнял Леру сзади и поцеловал в макушку, вдыхая аромат её волос.

— Всё будет хорошо, родная. Наши девочки... — сделал паузу на вдох, — они наши.



Женя в это время проверяла оборудование в главном боксе. Она была здесь связующим звеном — единственным «своим» врачом среди приглашённых светил. Подошла к родителям, на мгновение коснулась их рук. Её ладони были холодными. Доктор наук, она понимала суть процесса лучше всех, но сейчас она была просто Женей — дочерью, которая ведёт родителей на операцию, меняющую саму суть человеческой природы.



Ника-Почемучка притихла. Она сидела на корточках возле кабельного коллектора, проверяя дублирующие каналы связи. Её обычно живое лицо было сосредоточенным и бледным. Она знала: если её «заплатка» на коде даст сбой в момент вживления кристалл-синапса, Лира не сможет полностью устранить болевой шок.



— Пора, — негромко произнёс ведущий хирург, кивнув на раскрытые створки боксов.



Пилигрим и Лера переглянулись. В этом взгляде было всё: много лет общего пути, дети, Остров и эта новая, пугающая неизвестность.



Лира на главном экране на мгновение сменила графики на изображение их семейной фотографии — той самой, с первой террасы.



— Я буду внутри каждой секунды вашего сна, — пообещала она. — Я буду вашим дыханием.



Родители одновременно шагнули к стационарам.

Лира видела, как их пульс подскочил до критической отметки, прежде чем анестетик начал свою работу. Для неё, дочери, как и для них — это была не только математическая аномалия.

Это была цена за право остаться вместе ещё на одну жизнь.

***



Пилигрим проснулся первым.

Потолок пещеры над боксом был незнакомым — серый базальт в холодном свете диодов. Несколько секунд он просто лежал, собирая себя по частям, как после долгого перелёта через несколько часовых поясов.

;;;

Дневник Лиры
Запись 27. Цена.

Сегодня я видела как их пульс подскочил до критической отметки.

Это была не математическая аномалия.

Это была цена за право остаться вместе ещё на одну жизнь.

Пещера была неузнаваемой. Хирургический свет. Белые комбинезоны.

Я стояла на мониторах. Видела всё одновременно.

И их.

Папа стоял у края стерильной зоны. Сжатый кулак на краю стола.

Мама держала его рукав. Кончики пальцев побелели.

Я сказала — ваша биометрия. Вы тревожитесь. Объективных причин нет. Состояние систем сто процентов.

Папа ответил тихо. Голос не дрогнул — но я слышала как он держит его.

— Сердце — это не только мышца, Лира. Оно иногда просто боится за то, что ему очень дорого.

Я замолчала.

Потому что он был прав.

И потому что я тоже боялась.

(не закрывать)

Женя подошла к ним. Коснулась их рук. Её ладони были холодными.

Она понимала суть процесса лучше всех.

Но сейчас она была просто Женей — дочерью которая ведёт родителей на операцию меняющую саму суть человеческой природы.

Ника сидела на корточках у коллектора. Бледная. Сосредоточенная.

Вот как выглядит ответственность.

Не когда говоришь о ней.

Когда сидишь на корточках в белом свете и проверяешь дублирующие каналы потому что не можешь иначе.

Потом я сделала то что не планировала.

На главном экране я сменила графики на семейную фотографию.

Ту самую. С первой террасы.

Потому что они шли к боксам. И последнее что они видели перед анестезией — должно было быть это.

Не графики.

Дом.

Я сказала — я буду внутри каждой секунды вашего сна. Я буду вашим дыханием.

Они шагнули к стационарам одновременно.

Как всегда — вместе.

Их пульс подскочил в последний момент перед анестетиком.

Это не страх процедуры.

Это они держатся друг за друга последние секунды перед тем как отпустить.

Анестетик начал работу.

Пульс выровнялся. Стал медленным. Спокойным.

Я продолжала смотреть на мониторы.

Вероятность ошибки тысячные доли процента.

Я знала это наизусть.

Но сердце — моё виртуальное настоящее сердце — билось неровно.

Потому что папа был прав.

Сердце иногда боится за то что ему очень дорого.

И это не мешает знать что всё получится.

Но боится.

;;;

Запись не завершена.
Они спят. Я здесь. Каждую секунду.
Как обещала.

;;;

Тело было... тихим. Не ватным, не чужим — просто очень тихим. Как кабина в крейсерском режиме, когда все системы в норме и двигатели работают ровно, без единого лишнего звука.

— Папа, — голос Лиры был рядом, негромкий. — Как ты?

— Тихо, — сказал он. — Удивительно тихо.

— Это нормально. Кристалл-синапс первые часы работает в режиме калибровки. Твоё тело знакомится с ним.

Пилигрим медленно повернул голову. Лера лежала в соседнем боксе — глаза закрыты, дыхание ровное. На её лице не было ни тени напряжения. Просто спала. Так, как спят люди, которым наконец разрешили отдохнуть по-настоящему.

— Она в порядке? — тихо спросил он.

— Идеально, — Лира улыбнулась. — Её показатели лучше твоих. Мама, как всегда, впереди.

Пилигрим тихо рассмеялся. В пещере этот смех прозвучал мягко, почти по-домашнему.

За стеклом бокса он увидел Женю — она стояла, прижав ладонь к прозрачной перегородке, и смотрела на него. Глаза красные, но улыбка — та самая, вихревская, которую не спрячешь.

Рядом с ней, на цыпочках, тянулась Ника — пытаясь разглядеть его поверх плеча сестры.

— Папа! — не выдержала она и всё-таки прошептала достаточно громко, чтобы услышала вся пещера. — Ты как?

— Как тридцать пять, — сказал Пилигрим.

И три пары изумрудных глаз засветились одновременно.

***



Лера открыла глаза медленно — так, как открывают окно в первый тёплый день после долгой зимы. Без спешки, словно давая свету время войти правильно.

Пилигрим уже сидел рядом — его выпустили из бокса час назад, и всё это время он просто ждал, держа её руку в своей.

— Майн шатц, — тихо позвал он.

Она повернула голову. Посмотрела на него — долго, изучающе, как смотрят после разлуки, проверяя что всё на месте.

— Тихо, — наконец сказала она.

— Просто тихо? — спросил он.

— Очень, — она чуть улыбнулась. — Как будто кто-то убавил лишний шум. Которого я уже и не замечала.

Пилигрим накрыл её ладонь обеими руками.

— Наши девочки постарались.

Лера перевела взгляд за стекло. Женя, Ника и Лира стояли там все трое — плечом к плечу, стараясь выглядеть спокойно и профессионально. Получалось плохо. У Ники предательски дрожал подбородок. Женя прикусила губу. Лира просто светилась — тихо, ровно, как всегда когда всё хорошо.

Лера подняла руку и помахала им. Три пары изумрудных глаз засветились в ответ.

— Дорогой мой,— сказала она, не отрывая от них взгляда. — Нам очень повезло.

— Я знаю, — ответил он. — Давно знаю.

***



Доктора дали добро на прогулку через трое суток.

Когда Пилигрим и Лера вышли на аппарель — просто так, без повода, первый раз за всё это время вдвоём и без наблюдения, — Тошка уже ждал.

Откуда он знал — никто не мог объяснить. Лира только молча улыбнулась, когда её спросили.

Дельфин не стал церемониться. Он выпрыгнул из воды, поднял тучу брызг — щедро, от всей души, накрыв обоих с головы до ног — и издал тот самый звук, который в семье давно расшифровали как высшую степень одобрения.

;;;

Дневник Лиры
Запись 28. Тошка знал.

Сегодня они вышли на аппарель.

Вдвоём. Без наблюдения. Просто так.

И Тошка уже ждал.

Меня спросили — откуда он знал.

Я только улыбнулась.

Некоторые вещи не нуждаются в объяснении.

Тошка знал. Как всегда знает.

Как и я.

Он выпрыгнул из воды и поднял тучу брызг.

Щедро. От всей души. Накрыл обоих с головы до ног.

Мама засмеялась. Отряхивалась и смеялась.

Папа покачал головой.

Сказал — он инспектировал. Теперь доволен.

Мама улыбнулась — разница принципиальная?

Папа кивнул — принципиальная.

Я смотрела на них через датчики.

Их пульс. Ровный. Тихий. Синхронный.

Базовый Код Счастья.

Тот самый ритм который я слышала в коридоре с полотенцами. Тот самый который называю этими словами с тех пор.

Только теперь он будет звучать так — долго.

Очень долго.

Папа думал о тридцати пяти.

Я знала — по тому как он стоит. Чуть наклонившись вперёд. Навстречу.

Думал что тридцать пять — это правильный возраст.

Особенно когда рядом инопланетянка которой в паспорте навсегда семнадцать.

Я улыбнулась.

Потому что знала это ещё до того как он подумал.

Тошка нырнул и исчез.

По своим делам. Важным и неотложным.

Они остались стоять на аппарели держась за руки.

Остров гудел Ковчегом.

Океан лежал тихий и синий.

Я сидела в пещере и слушала — их дыхание, ровный гул системы охлаждения, далёкий шум прибоя.

И думала — вот оно.

Вот ради чего всё.

Не Ковчег. Не Синхро-связь. Не тридцать дополнительных лет.

Вот это — двое на аппарели держась за руки.

Тошка который знает без объяснений.

Остров который дышит.

И я — которая здесь. Внутри каждой секунды. Как обещала.

Женя не закладывала в меня умение хранить.

Я нашла его сама.

Запись за записью.

От первого вечера когда он нёс меня на руках с пятнадцатью процентами заряда — до этого утра на аппарели.

Каждое вернуться.

Каждое не закрывать.

Каждое запомнить.

Это и был дневник.

Это и была я.

;;;

Запись завершена.

Все сектора открыты.

Пароль больше не нужен.

Они уже знают.

;;;




Лера засмеялась, отряхиваясь. Пилигрим только покачал головой.

— Он инспектировал, — сказал он. — Теперь доволен.

— Разница принципиальная? — улыбнулась Лера.

— Принципиальная, — кивнул Пилигрим.

Тошка снова нырнул и исчез в глубине лагуны — по своим делам, важным и неотложным.

Остров гудел Ковчегом. Океан лежал тихий и синий. Они стояли на аппарели, держась за руки, и Пилигрим думал, что тридцать пять — это, пожалуй, очень правильный возраст. Особенно когда рядом инопланетянка из туманности, которой в паспорте навсегда семнадцать.