Бунт праведный

Бунт праведный

Назар Шохин

Бунт праведный

Где рабство – там бунт и беда;
Защита от бунта – свобода.
Раб в бунте опасней зверей,
На нож он меняет оковы…
Константин Аксаков

Нового хозяина института – со звучной двойной узбекской фамилией, – представляли в спешно прибранном по этому случаю первом корпусе.

В актовом зале ожидало начальства множество доцентов, старших преподавателей и ассистентов: мужчины – в модных вышиванках, женщины – в светлых платьях.

Но вот из массивной двери в президиум актового зала медленно прошествовали вереницей работники обкома, облисполкома, горкома, горисполкома, министерства и, наконец, наш герой. Последний, поднимаясь по узкой четырехступенчатой лестнице сцены, споткнулся, уронив потертый пухлый коричневый портфель, чем вызвал небольшое оживление в зале и мрачные предположения.

Внешне столичный выдвиженец был похож, скорее, на директора гастронома, чем на вузовского работника, – кругленький, лысый, смуглый, с толстыми ухоженными пальцами, на одном из которых красовался яркий перстень. Пристально и оценивающе, словно простреливая насквозь, он поглядывал то на массивную люстру, то на окна, то на двери. После представления, спустившись к трибуне, скороговоркой прочел явно написанный кем-то текст, поблагодарив «за доверие», за внимание присутствующих, выразив «надежду на дружную коллективную работу».

Уже в коридоре причины столь неожиданного кадрового выбора министерства не обсуждал только ленивый.

Предполагалось, что долго остававшуюся вакантной должность займет первый проректор – любимец коллектива, балагур, весь в боевых орденах, сумевший собрать деньги для фронтового самолета, а после войны – прославиться постройкой нового, второго, корпуса пединститута.

Этот корпус стоял напротив образцового фабричного жилого дома, тоже с колоннами и другой европейской атрибутикой, где обитали в шахматном порядке профессура и передовики производства.

Орденоносцу стоило больших трудов скрывать обиду, чтобы не показаться завистником, но терпения хватило только до конца длившейся три месяца хлопкоуборочной кампании. Ректор не смог достойно организовать выезд студентов и преподавателей на поля, заставить работать на сборщиков председателей колхозов, буквально задергал всех совершенно дурацкими поручениями; а под конец попытался списать недостачу провианта… на складских крыс.

Кто-то из друзей предусмотрительно посоветовал опустившему было руки от проделок ректора проректору написать заявление с просьбой «отправить на любую другую работу, в сельхозартель или завод».

В тот же хлопкоуборочный сезон ректора часто видели с малиновым от водки лицом в ресторанах в компании земляков-торговцев и богато одетых женщин. Кроме того, на него посыпались жалобы за приставание к студенткам, лаборанткам и молодым уборщицам – на все это, как и на заявление проректора, обком не реагировать просто не мог.

По возвращении с сельхозработ институт сначала потрясло расписание, затем огорошила спутанная нумерация существующих и даже несуществующих аудиторий. Стали массовыми срывы занятий и опоздания студентов, «забюллетенели» старики и начал «филонить молодняк», и в итоге институт получил первую в своей короткой истории провальную сессию.

На спешно созванном заседании ученого совета с участием представителя министерства ректор попытался игнорировать всеобщий глухой протест, свалив вину на своих подчиненных. Взявший следом слово профессор-ленинградец говорил недолго, использовав в своем выступлении загадочное выражение «самовлюбленный и бесталанный управленец».

Приехавших из центральных городов Союза в институте трудилось совсем немного. Преподаватели из Москвы и других городов слов на ветер не бросали; выступали они редко, но всегда с последствиями; их боялись жулики и невежды. И потому таинственная фраза ленинградца с прозрачным намеком стала руководством к действию.

Убедившись в бесполезности обращений в министерство, командированные педагоги, посовещавшись, решили «пропечатать» «самовлюбленного и бесталанного» коллективным письмом в центральную газету. И ответ был… незамедлительным: ректора освободили от занимаемой должности «по собственному желанию».

Однако добровольного стремления покинуть пост, судя по тому, как держался пришелец, не было – формулировку приказа, похоже, состряпали де-юре для подписавших обращение педагогов. Чужак же никуда уходить не собирался, уповая, как поговаривали, на «своего всемогущего братана».

И потому… владелец начальственного кабинета… был избит людьми в рабочих комбинезонах, предположительно, мужьями лаборанток и уборщиц, в обеденный перерыв, при закрытых дверях, с изъятием из сейфа печати и вырванным у побиваемого обещанием «больше никогда сюда не соваться». Впрочем, досталось бывшему ректору не так уж много – всего один фиолетовый фингал под глазом. Не оказав, как рассказывают, должного сопротивления, ректор позорно бежал с места происшествия.

Коробку с печатью и ключами от кабинета и сейфа кто-то оставил у порога канцелярии. Больше нашего героя в областном центре не видели: по слухам, он в спешке отбыл ночным поездом в отчие края. Впрочем, такой финал, возможно, устраивал бывшего – как оправдание «дикости кишлачников».