Там, где находят своё

Мартовский день – долгий, серый с тем самым неповторимым ощущением тоски по чему-то: не то несостоявшемуся, не то вовсе невозможному. Обычно весенние праздники вселяют предвкушение скорого цветения и дарят пусть и зябкое, но уже немного греющее чувство близкого обновления. Однако бывают и такие дни, когда время, будто не желает сходить со сцены, навевая щемящую жалость по прошлому. Последние снега и тяжелые облака над городом, щебет птиц и гул автомобилей, суета и необъяснимое чувство ожидания – всё это мартовский будничный день. Меж тем, в одном из переулков рынка у стены просто одетая, немолодая женщина раскладывает свой нехитрый товар. Она продает…чужую жизнь. Да, именно. На протяжении многих лет она продает вещи, которые в какой-то момент оказались ненужными, старомодными, лишними. Как правило, она проходит между еще пустыми прилавками со своей тележкой, а остановившись на своем месте шуршит полиэтиленом и осторожно перебирает старые, нет, скорее старомодные вещи. Ирма приходит раньше других и не потому что боится остаться без места - за столько лет его никто не трогал. Просто ей нравится это короткое время, когда рынок ещё не стал хаотичным шумом. Котлы, термосы, расписные тарелки из фарфора, самые надежные мясорубки ушедшей эпохи. Часы — отдельно, лицом вверх. Книги — стопкой, чтобы корешки были видны. Украшения — в маленькой жестяной коробке, крышка которой давно не закрывается до конца. Женщина раскладывает все это в определенной последовательности, аккуратно, без спешки, не отвлекаясь на посторонние звуки. «Всё как люди, — тихо говорит она то ли сама себе, то ли проходящему мимо дворнику, - Любят, когда их замечают.»
И вот совсем скоро уже гремят чужие ящики, кто-то открывает железную дверь небольшого киоска, кто-то кричит, зовя помощника. День начинается.
Ирма привыкла ко всему этому за эти десять с лишним лет. Несмотря на свой несколько замкнутый характер, она даже как-то прикипела к некоторым соседям. Напротив нее торговец старыми книгами – бойкий и болтливый парень, собственно парень он не по возрасту - а по своему нраву и поведению, хотя годов-то ему уже за пятьдесят точно. Там поодаль, приехавшие с юга женщины с  самым разным товаром: от пестрых халатов для дома до летней обуви, какой хватит ровно на одно лето, а может, всего на половину сезона.
Вот уже пару лет рядом с ней стоял немой мужчина с большими выразительными глазами. На импровизированном прилавке он раскладывает инструменты, снасти, наборы крючков и пару-тройку изделий из чугуна. «Жестянщик» - так называют его местные торговцы меж собой. Никто особо не знает его имени. Говорили, что живет он один и вроде как хороший часовщик, но отчего-то этим не занимается, предпочитая скупать всякий металл и продавать его, что-то исправив и немного обновив изделие.
Ей привычно и даже комфортно, что «Жестянщик» не говорит: рядом всегда тихо, никто не донимает с вопросами, вроде «Откуда у вас такое имя? А кто вы, как  и когда сюда приехали?» Ирме конечно жаль его по-человечески, но, по её наблюдениям, дела у этого тихого торговцами всяким железным хламом не так уж плохи.
Первые покупатели чаще всего торопливы и недоверчивы. Берут вещи в руки быстро, словно боясь испачкаться чужой жизнью, спрашивают цену и так же быстро уходят, не дослушав. Ирма не обижается. Знает, что её вещи не для всех. И для каждой вещи найдется свой владелец.
И вот, ближе к полудню, когда солнце стало греть сильнее, напоминая о правах весны, к ней подошёл парень. Одет он был просто и с таким лицом, будто сам не знал, что ищет.
- Посмотреть можно? — спросил он, уже протягивая руку к коробке с украшениями.
— Смотри, — кивнула она.
Он перебирал долго. Серьги, кольца, цепочки — всё откладывал в сторону. Потом остановился. Взял маленький латунный медальон овальной формы, почти незаметный среди других — потемневший, с едва различимым узором. Парень открыл медальон. Внутри было пусто. Он вдруг нахмурился. Пальцы его сжались, будто металл стал холоднее.
- Здесь… — начал он и замолчал.
- Что? — спокойно спросила она.
Он посмотрел на неё так, словно только сейчас заметил её и чего-то испугался, встряхнул головой.
- Ничего, — быстро сказал он, захлопнул медальон и положил обратно. — Сколько за него?
Ирма ответила не сразу и посмотрела на вещь. А когда назвала цену, парень покачал головой и будто бы стал печальнее. Она пожала плечами: «Не твоё.» Парень усмехнулся, но как-то натянуто.
Ирма потянулась к коробке, взяла медальон и на мгновение сжала его в ладони. Она не могла сразу вспомнить, у кого его выкупила и когда. Кажется, с месяц назад, незнакомец продал ей несколько таких вещей, сказав, что нашел всё это в старом шкафу. Металл холодил, он был слишком холодным для такого тёплого дня. Она медленно разжала пальцы, посмотрела внутрь — пусто. Но почему-то ей показалось, что там что-то было. Или кто-то.
Ирма продала старинный фарфоровый чайник и набор ложечек. Она подумала, что теперь можно бы собираться домой, когда к ней подошла средних лет, модно одетая женщина и указала на тот самый медальон. Ирма позволила взять его. Женщина сначала разглядывала вещицу с интересом, но стоило ей открыть крышечку, как выражение ее лица тут же изменилось. Только что улыбчивое с безупречным макияжем, оно вдруг стало совсем другим: побледнело и похолодело. Она резко захлопнула медальон и буквально отбросила его обратно в коробку. За это мгновение в ее глазах сменялась целая череда чувств: недоумение, недовольство и напряжение, будто кто-то напомнил её о старом долге, и почти животный страх. Она быстро провела ладонью по непокрытым волосам, будто стряхивая что-то невидимое, и сделала шаг назад. «Нет…» - вырвалось у неё.
Ирма смотрела на женщину внимательно, чуть прищурившись.
- Что там? — спросила она спокойно.
- Ничего, — слишком быстро сказала та и отвела взгляд. — Показалось. Но пальцы её всё ещё дрожали. Она попыталась усмехнуться, вернуть прежнюю лёгкость, даже снова потянулась к коробке, но остановилась на полпути.
- Сколько он стоит? — спросила она, не глядя на медальон. Ирма медленно протянула руку, взяла вещицу и на мгновение задержала её в ладони. Металл был холодный. Неприятно холодный, как бывает только у вещей, долго лежавших в тени.
- Не продаётся, — сказала она. Женщина удивленно вскинула глаза. Ирма чуть пожала плечами: «Не ваш.» Женщина будто хотела возразить, но передумала, и, пробормотав что-то неразборчивое, отошла. Она уходила быстро, почти не оглядываясь, и только раз, почти смешавшись с потоком людей, всё-таки обернулась — только тревожно, словно проверяя, не смотрит ли на неё кто-то ещё.
Ирма заметила это. Она опустила взгляд на медальон и медленно провела пальцем по стёртому узору. За шумом рынка — голосами, смехом, звоном монет — вдруг проступила странная тишина, как будто всё вокруг на мгновение отступило. Ирма раскрыла медальон. Внутри было пусто. Она смотрела чуть дольше, чем нужно. И вдруг ей показалось, что пустота внутри — не пустая.
Быть может, эти случаи и забылись бы в череде зябких, но все же вселяющих надежду будней, если б подобное не повторилось через пару дней. К Ирме подошла пара в поисках чего-то оригинального для уезжающего друга. Оживленная беседа, разглядывание фарфоровых фигурок, торг, расспросы, но в какой-то момент молодая искательница подарка заметила тот самый медальон. Она с любопытством разглядывала его и стала что-то шептать своему спутнику. Он пожал плечами, не придав вещице значения, но девушка уже не могла оторвать от неё взгляда. В её лице промелькнуло то же неуловимое изменение — будто тень чужого воспоминания коснулась её, и она поспешно отдёрнула руку. Ирма, заметив это, на мгновение замерла, и впервые почувствовав, что медальон притягивает к себе не случайных людей, а нужных. Ведь до неё около часа назад его смотрели юная студентка и скучающий турист, бродивший по рынку из любопытства, но никто не реагировал на это латунное украшение.
Пара ушла, так ничего и не выбрав. Но на следующий день к Ирме пришел пожилой мужчина, который долго перебирал безделушки, смущённо улыбаясь и объясняя, что ищет что-нибудь «с душой» для жены. Его взгляд случайно зацепился за медальон, и, взяв его в руки, он вдруг притих, словно прислушиваясь к далёкому голосу. Через мгновение он резко вернул его на место, пробормотав, что такая вещь «не для подарка», а Ирма, наблюдая за ним, ощутила странную уверенность: медальон сам выбирает, кому открыться, однако он не желает уйти просто так...
Ирма стала замечать, что одни тянутся к медальону легко, с любопытством, другие медлят, хмурятся, и в их глазах появляется тень. И они всегда отступают первыми, будто вещица отражает не лицо, а то, что скрыто глубже. Он манил — не блеском, не формой, а каким-то странным ощущением нужности. Но именно у тех, кто нёс в себе невысказанное, это чувство оборачивалось тревогой: словно медальон не просто лежал в ладони, а ждал ответа, которого лучше не давать.
Всё это время за всем происходящим молчаливо наблюдал «Жестянщик». Он обычно держался поодаль и редко когда проявлял интерес к товарам соседей, в отличие от болтливого книжника, которому всего было дело до всех и вся. Однако то, что уже несколько человек смотрели что-то у Ирмы и никак не покупали, вызвало в нем любопытство. Он подошел к Ирме и жестом попросил разрешения посмотреть. Оглядел прилавок и остановил взгляд на медальоне. Нахмурился и чуть подался ближе. Пальцы зависли в воздухе, не решаясь коснуться. Узор был стёрт, почти исчез, но в этой неровной линии, в этом едва заметном изгибе было что-то знакомое. Слишком знакомое. Он не взял медальон. Отступил как-то резко, будто прикосновение могло что-то нарушить. Ирма лишь вздохнула.
На следующий день он пришёл раньше обычного. Рынок ещё только просыпался, и в этом утреннем полусвете всё казалось более настоящим, потому как ещё не было тронуто тенью дневных сомнений и наспех совершенных ошибок.
Ирма уже раскладывала вещи, когда заметила своего молчаливого соседа. Он кивнул, как всегда, но сегодня в этом кивке была какая-то решимость. Он сразу потянулся к коробке. Нашёл медальон без колебаний. Открыл. На мгновение замер.
Затем, чуть отвернувшись, достал из кармана маленький латунный кулон - тёмный, потёртый, почти такой же, как сам медальон.
Он лежал у него на ладони так, будто был с ним всегда. «Жестянщик» осторожно вложил его внутрь. Крышка закрылась не сразу, будто что-то мешало. Он чуть надавил, крышка щёлкнула. И в этот миг его плечи вдруг опустились, словно он, наконец, перестал что-то удерживать в себе. Провёл пальцем по крышке — по тому самому стёртому узору. А потом почти по-детски, улыбнулся.
Он не мог никому рассказать об этом. Он практически ничего не помнил. Только слишком яркий свет и жар, после обуглившиеся стены и суета чужих людей. Потом были чужие руки, запах лекарств, длинные коридоры. Когда же он стал понимать, что вокруг происходит, ему объяснили, что после пожара из всей семьи остался только он один, а этот кулон был единственным, что было с ним, когда кто-то из соседей чудом вынес его из низенького дома. Никто, правда, не знал, что другие соседи чуть позже забрали кое-какие сохранившиеся вещи.
Уже потом были приют, спецшкола, обучение ремеслу часовщика, общежития, скитания, мастерские и наконец, этот рынок. И только этот кулон оставался при нем всегда, хотя его не покидало чувство, что чего-то в нем не хватало.
Он не мог никому рассказать об этом, да и вряд ли бы стал. Однако, закрыв медальон, он вдруг понял то, чего не мог объяснить: дело было не в памяти. Не в том, чтобы вспомнить лица. Всё это давно ушло, растворилось, как дым. Просто теперь в нём больше не было пустоты. Словно всё это время он носил при себе не вещь — а недостающую часть, которая словно забыла прошлое. «Жестянщик» аккуратно положил медальон на прилавок и посмотрел на Ирму. Та кивнула едва заметно, будто услышала то, чего он сказать не мог.
- Твоё, — произнесла она тихо.
С тех пор его стали видеть всё реже. Говорили, что он перебрался ближе к новому району, где открыл маленькую мастерскую. Кто-то приносил туда часы, кто-то — старые механизмы, и удивлялся, как точно и бережно он умеет возвращать им ход. Казалось, находил в них то, что когда-то было потеряно. Когда его искали, то чаще узнавали даже не по вывеске с просьбой писать свой заказ, а по латунному медальону на груди.
Ирма той весной стала выходить всё реже. Сначала говорили, что она приболела. Потом - что уехала. Но лавка её ещё долго стояла на месте, будто она просто отлучилась ненадолго. И только те, кто знал её давно, замечали одну странную вещь: с исчезновением Ирмы это место словно лишилось чего-то едва уловимого и важного. Словно время, которое раньше умело останавливаться в её руках, теперь снова пошло вперёд, быстро, без оглядки.
Ближе к следующей весне, кто-то заметил, что на том самом месте снова кто-то стоит. Сначала не поверили и подумали, показалось. Но на прилавке действительно появились вещи. Только теперь это были не фарфоровые чайники и не старые часы. Там лежали аккуратно разложенные вязаные игрушки — простые и тёплые. К ним подходили дети, брали их в руки, смеялись, что-то выбирали, а родители не спешили их уводить. Говорили, что новая хозяйка лавки не торгуется и всегда чуть улыбается, когда кто-то находит «свою» вещь.