Юсуповщина

"ЮСУПОВЩИНА" — ПОВЕСТЬ


I

«Странно… Каким образом именно сегодня погода стала такая пасмурная? Совпадение?..» —думал про себя студент лет семнадцати, среднего роста. Лицо было тоже среднее: не красавец, но и не уродлив. «Вчера только ясно было.» Мне стоило бы рассказать о нем побольше, чтобы читатель составил себе правильное представление об этом герое.

Его фамилия — Юсупов. Он учился в колледже на втором курсе и учился весьма нехорошо, ибо «не заинтересован» был в учебе. В свободное время «лентяйничал», как говорили его сокурсники. Питался скудно, денег не хватало на одежду и на питание даже чуть-чуть. Уроки, впрочем, посещал, но «от нечего делать». Друзей не имел много, только двух или трех, из которых только один был ближе положенной дистанции для обычного знакомого. Много времени в обществе никогда не проводил, то есть общественные места ненавидел: отсутствовал на разного рода необязательных собраниях, не приходил на студенческие вечеринки, дискотеки, со знакомыми никуда не выходил ни разу. Хотя, конечно, выходил; но когда выходил пару раз «для эксперимента», ему было неприятно, скучно, даже противно. — Как говорят, он был закостенелый интроверт.

Хотя я, конечно, не назвал бы его таковым. Он скорее представлял собой тип молодого человека, распространенный в наше время и заполонивший мир, тип, который есть человеческая настройка сильно переживать за свое место в обществе. Такие люди теперь большая часть планеты, и они будут следующим поколением, которое начнет владеть этим миром. Хотя именно мой герой был человек радикальный, так сказать: он весьма был мизантроп, презирал большую часть человечества и считал, что могло бы быть и лучше, но все остается по-старому и плохо. Вот, если кратко, его проблема. Теперь читателю все должно быть о нем ясно.
«Неужели это из-за меня ты нашла силы переделаться?» — обращался он к погоде. «Ты хочешь меня вдохновить, что ли? Не выйдет; я уже все решил.» Лужи, лужи. А вот и дверь магазина. Юноша прошел по полкам глазами, увидел то, что искал; взял. «А это точно подойдет? Хм, как будто нет. Ну, все равно уже.» Касса.

— Здравствуйте. Пакет надо?

— Здравствуйте. Нет.

— Две четыреста девяносто пять. Оплата картой?

— Да, — сказал Юсупов и немного смутился. На карте-то денег было мало, могло и того не хватить (он не посмотрел на цену); а налички нет. «****ь, что делать?»
Кассирша подставила свой аппарат. У студента пот потек под мышками. Он посмотрел свой счет: «пятьсот осталось, твою мать».

— Ой, извините, на карте не хватает, оказывается.

— А заранее нельзя было посмотреть? — возмутилась мамаша с ребенком, стоявшая сзади в очереди.

— Тогда не надо, простите. До свидания.

Он вышел из магазина очень сконфуженным. Ну что? — Обычная ситуация у подростка. В таких случаях взрослые люди сетуют на глупость молодого поколения, на его «расп*здяйство», хотя по справедливости должны бы винить свой неряшливый и неумелый подход к его воспитанию.

«Вот это неловко. А вот так, значит? И что теперь? Может, в корпусе спросить денег? Или не дадут? Да кто их знает! Ну, даже и это не получилось. Что я такое?.. Хотя все в порядке. А счет, счет что? Он мне намеки делает, что ли? Давай, типа, не надо? Да нет, не может быть. Я же не верю в такое. Эх, фортуна там, боги всякие, — не бывает этого. А я как буду? Наверно, сымпровизирую, как всегда.» Дошел до общежития; вот подъезд его корпуса, лестница. «Как так? Ну, бывают и бесплатные методы, конечно. Но так страшновато как-то.» А ноги все тряслись, внутри колыхалось, волновалось…

А вот и койка. Дело показалось менее ужасным, когда Юсупов прилег на нее.

— Куда ходил? — спросил сокурсник, сосед студента и тот самый ближайший друг.

— Неважно.

— Ок.
Юноша хотел заснуть, но никак не выходило из-за его возбужденного состояния. «Как так выходит? А, я же хотел позвонить.» Он взял телефон, набрал номер своего знакомого, у которого денег всегда было больше, чем у остальных.

— Привет. Это Юсупов. Помнишь?

— Алло. А, Юсупов? Ну, вроде бы помню.

— Можешь денег одолжить, пожалуйста?

У студентов того корпуса было нормальным явлением просить денег у этого Богача, даже если ты лично с ним не знаком. Он выдавал деньги и потом брал обратно: был добр, так сказать, и снисходителен.

— А сколько?

— Два ка.

— А ты сможешь ко мне прийти? В четыреста пятую.

— Хорошо, сейчас буду.

Минуты три спустя юноша был в четыреста пятой комнате.

— Так тебе две тысячи надо?

— Да.

— А зачем? — задал «богач» весьма неожиданный для героя вопрос, от которого тот даже откинулся немного назад. «А откуда? Подозревает? Наверно.»

— Да купить кое-что хотел.

— Что именно, скажешь?

— Нет, брат, не могу, — сказал Юсупов и неловко улыбнулся через силу.

— Ну, тогда ты знаешь, что не дам.

«Он явно что-то подозревает или уже знает.»

— Так зачем? — ждал Богач. — А ты, кстати, мое имя знаешь?

— Нет, если честно, — и снова с натяжной улыбкой.

— Савелий, то есть Саней меня зовут, — и протянул руку.

— _______.

— Знаю-знаю.

Они пожали друг другу руки.

— Садись вот сюда. Ты хочешь совершить самоубийство? — неожиданно прямо и строго спросил Савелий.

«Как он узнал? Хотя неважно.» Верно, читатель думает, что этот Богач некоторое время следил за нашим Юсуповым, наблюдая некую склонность к суициду. Я скажу, что это не так. Впрочем, сами все узнаете далее.

— Нет, — еле-еле выдавил юноша.

— Тогда, если правду не говоришь мне, скажешь в лечебнице.

— В каком смысле?

— Ты туда скоро направишься, если не перестанешь хотеть того, что хочешь совершить, — сам Савелий уже тоже говорил волнующимся голосом.

— Ну, ты мне денег не дашь?

— Не-а.

— Тогда я пойду.

— Куда?

— К себе.

— Хорошо, давай.

И Юсупов вышел, захлопнув за собой дверь и не попрощавшись с Богачом.

* * *

Прошла с того дня неделя, и эта неделя была для героя спокойной, потому что после разговора с Савелием он потерял на время свои желания. Учился потом эти семь дней он как обычно, спал, гулял, выполнял задания, готовился и проч., как и всегда, как раньше. А деньги? Деньги-то появились позже, да желания не было… А потом и эта пара.

— Э-у, — подозвал его сокурсник с задней парты.

— Чего тебе.

— Ты хотел умереть?

— Нет, кто тебе сказал? — ответил Юсупов (а он уже и забыл об этом).

— Да вот, Савелий сказал.

— И ты ему поверил?

— Ну да.

— Сплетница, отстань.

— Ха-ха, окей.

«Как этот идиот все-таки кому-то проболтался? Может, мне с ним поговорить? Он вроде как и умный, почему бы и нет? Какая там комната была?..»

— Э-у, — подозвал уже Юсупов того с задней.

— Что?

— Какая комната у Богача?

— Четыреста пятая. А ты с ним разобраться хочешь?

— Да нет, просто поговорить. — «Ох уж эти сплетники и сплетницы! Всегда их ненавидел. А их большинство.»

Вот и снова та комната; студент постучался. «Открыто, проходи!» Сидит на койке Саня вразвалочку, с ним рядом девушка; о чем-то болтают.

— О, Юсупов! Проходи, садись.

— Здорово-здорово.

— Чего хотел? Не денег, надеюсь?

— Нет. Поговорить… — он смутился сидящей тут девушке, ибо не привык разглагольствовать в женском обществе. Да он вообще при людях разглагольствовать не привык, а при девушках — тем более.

— А, ну, давай.

— Гм. Ты проговорился?

— С чего это?

— Кое-кто меня спрашивает.

Молчание.

— Ну, возможно, какие-то слухи ходят. А тебя это смущает? Тебе ведь уже вообще должно быть безразлично.

— Напротив. Я все-таки в какой-то мере ценю мнение окружающих.

— А ты поменялся во взглядах, значит?

— Да.

— И скажи, кто тогда не дал тебе исполнить твоего импульсивного решения?

Молчание.

— Просто перестань. Меня ж потом… — сказал Юсупов и уже выходил из комнаты.

— Постой. Я хотел бы с тобой еще поговорить, если ты не против.

— Ну, ладно, — не ожидая этого предложения, студент резко остановился у порога и ждал. Потом сел.

— Знаешь, ты, на мой взгляд, хороший человек.

— Ах да? А почему я хороший, а он, например, нет? Ответь-ка, — спросил Юсупов, указывая на дворника на улице за окном.

Савелий несколько опешил, но потом продолжил:

— Ну, ты для меня получше, потому что знаком, наверное. А дворник он и беден и умом и возможностями. Мы с тобой учимся, неглупы, работу найдем и деньги сыщем. Так что ты мой добрый сотрудник и коллега, Юся. Можно тебя так звать?

— Ладно. Ну вот в том-то и проблема!

— В имени?

— Вообще, да. Но нет; я про отношение. Ты думаешь, люди счастливы бороться за хорошее к себе отношение?.. — разговорился Юсупов, видя, как девушка уходит. — Предположим, вот вор и вот доктор. Ты берешь первого и сажаешь на нары за его хулиганство. Второго, разумеется, благодаришь и ценишь. И получается, ты относишься к двум индивидам по-разному, учитывая их дела и статус. А если мы говорим, что все от рождения равны, но просто должны соблюдать закон? А кто этот закон придумал и сказал, что он самый верный? Хотя это политика уже. А я про всечеловеческий вопрос. Кто имеет право судить? То есть ты судишь, но кто тебе дал право иметь право судить других, кроме себя?

— Возможно, логика дала такое право. Закон ведь регулирует нормы отношений между людьми и людьми.

— Да, именно логика! Один человек портит общество, — значит, сажаем его в самый низ пирамиды. Другой есть самый интеллигентный гражданин, — значит, возвышаем его над остальными, относимся к нему если не как к богу, то как к примеру лучшего человека.

— Да, все верно.

— Это значит, что мы определяем закон «лучшего человека» и пропускаем через него, как через сито, все общество людское. Наркоман — не спасешь, в психбольницу навечно! Коррупционер — расстрел. И даже бедняк — «нищий неудачник». Злодей — зло! — уже очень яро выговаривал Юся во всей своей апогее философа. — А ты зачем определил, что такое зло и добро? И по-моему, добро человеческое не есть добро вовсе.

— Но ты ведь как-то определил, что наше добро не есть добро на самом деле.

— Верно! И я это объясняю просветом во всеобщей бесовщине.

— Но всем же давно ясно, что мир наш — это одна бесовщина и анархия.

— Не скажи, — возразил Юсупов. — Ты вот пьешь, ешь?

— Ну, разумеется.

— Значит это, что ты законам подчиняешься, то есть законам своей сущности?

— Видимо, да.

— Да! А иначе: ты умрешь. Так вот природа сперва подчиняет. А подчинение закону есть самая противоположность анархии, как ты сказал. И мир подчиняется времени, голоду чувств и своей физиологии, болезням, цунами там всяким и прочему.
— Да, но эта теория сухая. Разве человек не властен над собой? Ты же можешь взять да пойти сейчас и спрыгнуть с крыши.

— Это так, но мной владеет страх. Точно так же и всеми людьми на планете управляет какое-то чувство. А самое первое чувство есть суть страх всечеловеческий.

— Страх чего?

— Потерять.

— Что именно?

— А у каждого свое.

— А у тебя?

— Я боюсь потерять разум. Ну, знаешь, не утаишь, что мировое устройство наталкивает на скорое умопомешательство.

— Это бесспорно. Хотя вот вопрос у меня: с какой целью ты распинался сейчас? Понять-то мысль я понял, а вот что с ней делать — непонятно. Вот я разберусь, подумаю; а что делать с твоей истерикой?

— А я просто хотел бы, как и все, удовлетворить свои потребности и найти слушателя. Как известно, философу становится легче, когда его слушают.
— А ты у нас таки философ?

— Да-а-а, думаю, еще какой! А учителя что? — Говорят, мол, надо учиться, а не страдать фигней. А я им не нравлюсь, что так умен, наверное?

— Да, может, это их простая животная зависть. Но вот еще вопрос: почему ты решился на самоубийство все-таки?

— А я думал много о том, что такое жизнь. Придя к выводу, что она есть только стремление к получению удовольствия, я проникся мыслью о ее бессмысленности с точки зрения высшей человеческой этики.

— И что?

— Ну, какой смысл в удовольствии, если знаешь, что это просто дешевая природная игра?

— Гм, а ты сам же и говорил мне, что нищих мы оцениваем как плохих, и был против такой оценки и вообще против права человека что-либо оценивать. Значит ли это, что природа, хоть она и «дешевая», как ты сказал, может быть оценена и наоборот, то есть не оценена никак? Просто жить ведь можно без задумок…

— Я так и хотел жить, жить без всякой ереси в голове; но не выходит, как ни старайся: мое естество требует анализа и вдумчивости.

— Ну так и как ты выкрутился?

— Очень элементарно: не хватило денег на мое орудие.

Смех Савелия залил комнату. Девушка давно ушла, потому как ей стало очень скучно.

— А знаешь, главное, как я еще передумал?

— Как?

— Когда я проснулся на следующий день после бессонной ночи (я ведь был обижен на тебя), погода была ясной, как попка младенца, я тебе клянусь!

— О-о-о, это подтверждает, значит, твою теорию подчинения человека сперва-наперво природе, да?

— Именно так, приятель.

— Выходит, ты живешь согласно с законами природы, так?

— Так.

— А по законам общества как?

— А по законам общества не стоит. Мы всегда были бешеными, неуравновешенными, дикими, позорными животными, которые устроили свои государства на принципах подчинения. Люди пытаются утихомирить людей, чтобы жить лучше вчерашнего. А потом: несогласие и войны.

— Да, давать власть придумывать что-то людям, которые вчера были обезьянами, есть большой риск для всего человечества. А мы, впрочем, все живем, как жили, просто с новыми технологиями.

— Да! Человечество только тогда станет выше уровнем, когда состроит общество без законов, но общество равных разумных личностей!

— Прав ты, друг, прав.

— О, мы друзья теперь?

— Почему нет?

— Короче, — начал официальным четким голосом Юсупов, — нет смысла в законе, установке, институте, образовании, идее, знании, традиции, государстве, мнении, культуре, религии и прочем, то есть в прочих придуманных технологиях социума, если так и остался этот социум обществом животных, что, кстати, его поведение подтверждает каждодневно. И не будет хорошо людям, пока каждый из людей не станет разумен, не задушит в душе своей зависти, гордости, невежества и тупости, то есть не выдвинет вперед разумность, а природу задвинет назад. Ни одно средство не поможет, пока мы чистые твари; хотя мы имеем возможность оторваться от первобытности, мы никак для этого, как мне кажется, не стараемся.
— Великолепно, великолепно! Но знаешь, большая часть человечества не примет этих высших и «наисложнейших, оторванных от жизни постулатов», ибо она «занята верным делом». Как знать?..

— Ну, так а что нам остается делать?

— Снимать штаны и бегать, ха-ха-ха!

— Ха-ха-ха, а они нас, философов, такими и видят!

Смех снова заполонил комнату. Было уже шесть вечера.

— Слушай, Юся, а ты перекусить не хочешь?

— Ну, давай, буду благодарен тебе, Сава.

— Проходи, вот, садись за стол! В голоде правды нет!

— Ох, и снова это подчинение: сколько ни думай и ни философствуй, а жрать все хочется! И этим-то философ связан навеки.

— Согласен, друг мой великолепный.

Вот друзья поели и расстались. Уже в седьмом часу у себя в комнате Юсупов думал: «Как хорошо-то получилось! И говорили очень хорошим языком, как философы, хе-хе. А может, цель человека в дружбе или любви? А какая между этим разница?» Размышлял недолго, а потом и заснул.


II

Уже прошел месяц. Друзья узнали друг друга поближе. Оказалось, что Юсупов увлекается чтением Достоевского, а Богач — учебниками по своей специальности (юриспруденция). Они много и часто болтали на темы, понятие о которых читатель мог составить в первой главе. А вот была один раз запланирована игра на консоли у знакомого Савелия. Сначала Юсупов не очень хотел идти, ведь был нелюдим, как говорил я ранее, но потом согласился.

Вечер пятницы. Шесть часов.

— О, ну здравствуй, Саня!

— Здорово, здорово!

Встретились на квартире. Шум, первые знакомства, то есть Савелий знакомил своих с Юсуповым и наоборот. Вот уселись играть. Закурили по чуть-чуть, сигару откуда-то достали даже.

— Пацаны, налетайте! — какой-то студент занес пива. Все взяли по банке.

— А ты чего не пьешь, Юсупов?

— А я не хочу. Пары завтра будут.

— Да выпей, мы же все пьем.

— Ну, ладно, — и взял банку.

— Ах ты сука! — послышалось неожиданно со стороны играющих. Это был голос нашего друга: он возмущался своему очередному поражению от Шашкевича. Тот был профи играть на плойке.

— Ха-ха, это уже невежливо, брат, — сказал победитель.

— ****ь, невежливо — это столько выигрывать!

— Короче, пацаны, кто следующий раунд проигрывает, тот ее одним залпом пьет, — предложил кто-то из компании, поставив на стол литровую синюю «баночку» пивка.

— Да, давай, давай!

— Ехала.
И началась жара. Савелий играл, старался изо всех сил, но проигрывал, мучился. Пот выступал на его лбу крупными каплями.

— Да ты специально, что ли? Пить хочешь? — поддразнивала компания.

— Я выйду подышать, — сказал Юсупов. Он был на пределе: пребывание рядом с тупой толпой для него было хуже, чем вариться в адском котелке. «Как я сюда согласился пойти? Надо было остаться, как и всегда. Может, домой уйти? Бл*дь, бухло сейчас начнет действовать…»

Но нет, он остался еще часа на два, объясняя себе свое поведение таким образом: «Ну, что я, не человек, что ли? Выпью, как все. Плохо не будет. …Ох, как надоели уже… А сколько я выпил? Ох, плохо.»

— Эй, Савелий! — крикнул он своему другу (тот все еще игрался на консоли, пытаясь всем доказать, что играет лучше всех). — Ты идиот! Хватит. Мне плохо, бл*… Пошли по домам.

— Нет, я останусь. Пацаны, проводите кто-нибудь его, по-братски.

— Куда?

— В сто шестнадцатую.

— Окей, давай отведу, — сказал какой-то невысокий крепкий студент и взял под руку Юсупова, который уже плохо стоял на ногах.

— Бл*, Сава, ты предал… нашу философскую жизнь… ради какой-то… игры!

— Да иди уже домой!

— Ну все, пошли, пошли.

Трудно далась дорога до пункта назначения.

— Брат, надо меру знать.

— Да идите вы… Я больше не буду…

— А что так?

— Он меня, своего философского товарища, бросил! Я за*бался. Он мне друг?.. Или… Дай-ка ножик.

— Зачем?

— Дай нож.

— Нет, зачем?

— Я сейчас… дай ну-ка!

— Нет, не дам, — сказал доброволец и скинул с себя тушу Юсупова. Тот повалился и упал перед своей дверью.

— Гад! — прикрикнул на крепыша Юсупов.

А «гад» уже технично ушел.

* * *

Вторник. Преподаватель читал свою писанину на доске вслух и объяснял схему. Юсупов тихо сидел, слушал и обдумывал слова препода.

— Государство, защищающее права граждан, социальность и демократию, строится на принципах системы сдержек и противовесов в правительственных органах исполнения, суда и законодательства.

«Итак, государство строится и прочее… А на чем строится коррупционная сеть, оплетенная вокруг вертикали власти? Задать этот вопрос? Не стоит. Скажут, что я… Хотя…»

— А как бороться с коррупцией, если государственное устройство не противоречит возможностям особо опасных махинаций, то есть если эти противовесы не работают в вертикальной системе управления, где чем выше, тем продажнее? — задал он громко вопрос на всю аудиторию.

— На этот вопрос я отвечу: антикоррупционные службы, прозрачность работы органов и огласка их есть верные способы избежать этого порока.

«Прозрачное в органах есть только жир да моча, ваше сиятельство.»

— А является ли правонарушением изменение первых основ государственности: возвышение одних граждан над другими по причине занятия этими возвышенными каких-либо должностей?

— Да, лидеры должны быть уважаемы в государственных структурах, но возвышение социальное есть и вправду порок, товарищ Юсупов.

— А предприимчивость отдельных лиц ведь не есть порок, Аркадий Аркадьевич? — спросил вдруг Савелий.

— Нет, если эта предприимчивость правомерна.

— А какая предприимчивость правомерна, если эта предприимчивость заключается не только в своей энергичности, но и в возможности менять устои, именно законы или правомерность, ограничивающие эту предприимчивость?

— Правомерна та предприимчивость, которая не нарушает прав и свобод граждан, — уже с раздражением отвечал Аркадий Аркадьевич.

— А если нарушением прав и свобод граждан является уже только возвышение за счет своей предприимчивости — это правомерно?

— Нет. В социальном государстве возвышение происходит только благодаря личной инициативе отдельных граждан, которая закреплена как законная.

— А вот если моя инициатива уже обделяет инициативность других — это законно? — спрашивал уже один Савелий; Юсупов решил молчать, ведь он таил обиду на Богача, и не вступал далее в разговор, а только слушал.

— Это законно в той мере, в какой вы обделяете.

— То есть?

— То есть если вы обделили случайно и ненамеренно, как бы не имея на то цели, то вы полноправны и можете действовать спокойно, товарищ Жанатов (фамилия Савелия).

— А разве государство не должно обеспечивать равноправие, а не частную инициативу?

— Да, должно, но вы видите: закон обеспечивает номинальное равенство при возможности возвышения частных элементов при условии наличия предприимчивости или каких-то особенностей.

— Значит ли это, что государство обеспечивает только формальную, видимую государственность и социальность, притом являясь инструментом обогащения для отдельных граждан?

— Возможно, это так. Но мы не живем в тоталитарном авторитарном обществе, так что каждый, абсолютно каждый имеет возможности к возвышению, то есть, конечно, к правомерному возвышению. И тут уже вопрос к вам: лучше ли жить в государстве, где никто не равен, но сила может возвысить кого угодно, или где все равны, и закон возвышает только примерных интеллигентных лиц?

— Скорее всего, все к лучшему в этом лучшем из миров, Аркадий Аркадьевич, — сказал с улыбкой Савелий. — Но мы все понимаем, что и гражданское счастье в таком полисе есть только номинальное, если оно не имеет должной сноровки или инициативы, как мы говорим, чтобы стать возвышенным, так сказать.

— Да, вы правы. Таким образом, государство обеспечивает начальный уровень, а растет человек уже сам, как можно согласно с установленными законами и институтами.

— Вы, наверно, думаете, что подобная система обеспечивает мотивированным гражданам пути к обеспеченности? — начал Юсупов. — Все не так просто. Это только видимая конструкция. Мы считаем, что если человек не возвысился правомерными методами, то он просто немощь, натуральная немощь и зло. Но вот кто выявил инициативу установить нормы возвышения? Кто установил норму, как правильно возвышаться? Кто вообще придумал в социальном государстве (а к социальности стремится весь мир) добавлять должности и пути к хорошему положению?..

— Я не могу понять ваших мыслей, Юсупов.

— А вот мы имеем пути. Вот у нас есть мотивация — естественное стремление к хорошему статусу. Вот есть общепринятые методы возвышения. И вот есть номинальное равенство. Тогда происходит коллапс: мы, мол, равны, делать нечего, только живи в поту лице своего; а там что, а там — что!? Там нет ни капли здравомыслия. Там только цель и нет препятствий. А препятствие есть самая цель! Зачем возвышаться над другими, пусть даже это и правомерно?

— Вы так много сказали, товарищ Юсупов, только чтоб показать, что вы коммунист?
— Нет, я не коммуняка. До меня и не касается. Вы говорите: система сдержек и противовесов — система свободы, равенства и братства. А какое тут братство, если все считают себе целью возвыситься над равенством? Чиновники раздувают, народ лопает, президенты склеивают, — и все по кругу. Нет ни единого признака равенства только уже потому, что от природы мы никогда не были равны. Возьмите гепарда — самое быстрое наземное млекопитающее. Кто его обгонит? Слон, что ли? Вот и у нас: гепарды наши обгоняют слонов, слоны жалуются бесконечно, а гепарды мяско-то едят, — и все тут. А на деле — все, дескать, животные!

— И что? По-моему, тут ничего не ясно из вашей речи.

— А вы вдумайтесь: разве мы не должны превзойти природные, естественные начала, чтобы эволюционировать? Мы могли бы всех сделать равными личностями, то есть номинально верно, а не просто номинально, когда ты только нажми на кнопочку «стать злодеем», — и нет препятствий к возвышению…

Юсупов наконец замолчал: время урока закончилось. Все начали выходить из аудитории.

— Юся, Юся, — подзывал Савелий. — Ты это от нечего делать разговорился?

— Да. А тебе какое дело? Кстати, как поиграл? — говорил он, притворяясь необиженным.

— Да нормально. А ты же тогда в кашу напился?

— Да, все верно. Меня кто-то отнес, а дальше не помню, что было.

— Ну, пошли ко мне?

— Пошли.

Они зашли в комнату.

— Слушай, а почему ты так спорил с преподом? — начал Саня.

— Я вроде и не фанат государства, знаешь ли, но если оно и необходимо, то точно не такое, какое у нас сейчас, да и вообще какие были до нас.

— А какое самое лучшее, на твой взгляд?

— Которого нет. Но такого и нет, понимаешь каламбур?

— Ха-ха, да, понимаю: люди всегда любили власть и будут любить.

— А помнишь, мы говорили о материализме человеческой сущности?

— Да, и?

— Ну, так нужным ли будет государство или вообще какое-либо социальное или политическое устройство, если люди станут не материалистами по природе, но абсолютным духом?

— Знаешь, что я думаю обо всем этом? — глубоко вздохнув, Савелий начал: — Умные люди говорили мне и продолжают говорить, что все эти мысли у меня и у тебя есть следствие факта нашего возраста, нашего максимализма и особенностей мировоззрения молодого рассудка. Мы схожи с малышом бабуином, которому дали гранатомет: он не вырос во взрослого мудрого бабуина, и теперь шмаляет по всем из своей пушки куда ни попадя. Если мы считаем человечество массой бесцельных потребителей, то это от имеющегося у нас в избытке свободного времени. Мы виним социальное устройство и нравы человечества в бедах этого мира, потому как успеваем это делать, в отличие от добрых работяг, которые в поте лица добывают хлеб. Знаешь, им некогда думать о справедливости. Они просто живут, поучают от чего-то удовольствие, растят детей, продолжают свой род на земле, — и так далее бесконечно по кругу. Конечно, мы ощущаем эту несправедливость острее остальных, потому что у нас «гранатомет», то есть умение пораскинуть мозгами немного глубже. А потом, когда мы вырастем, мы с улыбкой будем вспоминать нашу буйность молодости, дружище. Возможно, наши прения есть только эфемерные мечтания о будущем человечества, но это мечтания, и пора бы заняться делом. Я не спорю, что несправедливость есть частое явление в мире людей. Но если за столько лет истории мы пришли к тому, к чему пришли, то, наверно, мы живем в наилучшей из форм мироустройства… Хотя, конечно, с этим можно поспорить. Раньше думали, что Земля плоская, — как знать и о несокрушимости остальных устоев? Мир есть мир физиологии. Мы живые, мы должны питаться, размножаться и умирать. А мыслительный аппарат нам как бонус, я думаю. Мы животные, но просто думаем глубже других зверей и имеем другие технологи, которые всегда придумываем сами. Но они естественны, как ни крути: мы есть суть природа, а природа от природы и есть природа. Все, что происходит в мире, оно натуральное и естественное. Противиться этому значит противиться естеству и даже Богу (он для всех разный, но он — это природа). Логика природы — вот абсолютный дух!

И все, что нам нужно делать, — это купаться в радостях нашей короткой жизни, данной Богом, и, возможно, оставить хоть какой-то след, точнее добрый след, как свет во тьме.

— Очень хорошая речь, друг мой. Я согласен с тобой почти во всем, но есть одно «но»: почему люди должны оставлять след?

— Не знаю. Я не вправе, впрочем, говорить, кто что должен делать; ты прав.

— Ну, ладно, уже поздно. Я пойду, пожалуй.

— А перекусить не хочешь?

— А давай. Что там у тебя?

— Жареная картошка с сушеным чесноком.

— О-о-о-о! Давай сюда, братан!


III

«Живот болит.» Юсупов лежал в кровати и все обдумывал, все спокойно и четко, хотя и прерывисто местами, но по большей части четко и спокойно. Иногда он стыдится, хотя стыдиться ему нечего; иногда он грустит, хотя и грустить нечего; иногда пустит скупую мужскую слезу, однако и слезы лить не к месту. Вот и ночь настала, а он лежит, не может заснуть. «Живо-о-о-о-т, живот болит.» Как любезно Юсупов нам все объяснил: у него после жареной картошки какие-то боли в желудке; наверно, картофель с плесенью был… Впрочем, неважно. Он вел весьма любопытный диалог.
— Если мир есть только физиология, то как человечество верит в Бога? Возможно, это желание самого рассудка: мол, есть высшая сила, которая уравновешивает все и вся, и я во власти этой силы, и власть силы этой надо мной, и посему я могу спокойно жить, делать, что должен, и сила направит, но нужно лишь слушать ее. Да, скорее всего, это именно так и происходит. А если нет власти над человеком, то ему стоит бояться свободы… Как говорится, шило из ж*пы Бог достанет, ха-ха. Хорошо сказано… А потом? Что там еще я хотел обдумать?.. Не помню. Да и неважно уже… А абсолютный дух? Точно. Он есть квинтэссенция? Квинтэссенция чего? Апогей? Постулат? Абсолют? Чего? Это все от чего и для чего? Может, для цикла? Цикл обращения сил в природе… Абсолютный дух — это сила обращения или само обращение? Если сила, то мы и сила. И мы можем стать абсолютным духом, если постараемся.
Интересно, а цифровой рай ведь уже возможен, так? И абсолютный дух и там быть может? Не-е-е-е-т, дух не там. Цифровой рай будет ему тюрьмой… Эх, это уже, как говорят, не под моей юрисдикцией. Абсолютный дух… вот встретиться бы с этим… духом… М-м-м, живот! — и позже потихоньку заснул.

* * *

«Я летаю? Я летаю! А где я? В космосе? Похоже на то… И где все? Я тут один? Хм, вот Земля, вон там Луна, очень далеко до нее… И это все? Где я?»

Да, Юсупов оказался в космосе. Читатель уже догадался, что он во сне, конечно. Но герой-то этого не знал. Ему было видно все: звезды вдалеке, Луну, огромную Землю и остальные космические объекты. Но он близко к Земле; это что-то значило.

«Может, я у Земли, потому что только Землю и знаю? Возможно. Но я ведь знаю Юпитер, к примеру. А нет — Юпитер в точности я не знаю. Почему я тут?»

И вдруг голос — будто бы в голове, но и снаружи тоже:

— Человек!

— Кто это?

— Это дух!

— Что за дух?

— Ты сам придумал мне имя, так что знаешь, что я такое.

— Ты абсолютный дух?

— Все верно. А ты человек, который имеет счастье видеть меня.

— Но я тебе не вижу.

— Тебе и не надо.

— Хорошо, как скажешь.

— Ты хотел многое узнать, как я могу догадываться.

— Так, значит, ты не знаешь всего?

— Нет, конечно. Я знаю только то, что знаю, помню только то, что помню, и вижу только то, что вижу. Все мои чувства есть только мои чувства, и я есть только я.

— Хорошо. Как ты стал собой?

— Я им был всегда.

— То есть не был человеком?

— И да, и нет.

— Как это?

— Я тебе не отвечу на этот вопрос, человек.

— Хм… Ты зовешь меня человек так, будто ты и не был человеком… А что ты делаешь здесь и что делаешь вообще?

— И все, и ничего.

— Как?

— Ты глуп, еще очень глуп.

— И что?

— Покинь меня.

И Юсупова понесло куда-то очень далеко от Земли, туда, где он не был и ничего не видел. Он пролетал черные дыры и квазары. А затем он проснулся. Он решил не терять драгоценности и с дрожью в руках записал на листке:

«Мне приснился сон с абсолютным духом (по крайней мере, он так представился). Он летает над миром, не ест, не пьет, летает и думает. Это плохо. Он, видимо, не есть высшее существо. Он странен, назвал меня глупым и покинул меня… Я разочарован. И еще: я его не разглядел.»

Эх-х-х-х, Юсупов, Юсупов… Ты глуп и вправду, ибо думал, будто абсолютный дух есть и есть такой, какой ты можешь представить? Да если он и есть, то ни ты, ни кто-либо еще не сможете представить себе, что оно такое. А ваши плотские фантазии есть только жалкое следствие какого-нибудь несварения.

* * *

Прошло уже два года с окончания училища. Юсупов жил своим чередом, Савелий — своим. Тот открыл свою контору по подаче заявлений, а наш герой устроился в прокуратуру обычным серым клерком. Да, жизнь своим чередом. Вот что о себе писал бывший студент в своем дневнике, который ему посоветовал вести его психолог.

«Дни пролетели, и Савелий был прав: мы тогда были импульсивными детьми, играющими в жалких, пошлых философов, мыслителей или людей прогресса там каких-нибудь. Сейчас уже все спокойно: я работаю, подругу нашел; возможно, поженимся; а так — все как у всех и без выкрутасов. Так что да, жизнь есть простая «дешевая» физиология, _______, и ты с этим ничего не сделаешь, как ни старайся выйти за ее рамки. Я задавался вопросом: обезьяна ли человек, или он способен на что-то большее? По-видимому, он — обыкновеннейшая обезьяна.»

За годом прошел год, а затем и другой, и третий, а герой наш все жил по-прежнему скупо, так сказать, относительно его прежней просвещенной философской жизни. Он все время стал занят работой, повышением, службой, деньгами, карьерой, командировками, переводом, прислуживанием и проч., так что и та девушка, о которой он писал с год тому назад, ушла от Юсупова. Он выражался так по этому поводу: «Я занят делом, а дело наше выживать с остатками, а то жить хочется; а не работай — так и не живи». В общем, все по обыкновению просто.

Со своим старым другом Савелием Юсупов почти перестал видеться, так как «невпроворот» ему. А дружбу он когда-то считал высшей человеческой целью. Быть может, сердце его очерствело, думает читатель, значит, и разум достиг предела и стал простым работяжьим мозгом. Да, скорее всего, это так. Как и сердце, рассудок пошел по пути материализма. Сердце было поглощено жаждой плотских утех, и рассудок был холодным орудием для добычи их. Но кто из них двоих, то есть разума и сердца, первый стал материалист? Видимо, ответ очевиден: разум, ибо он склонен к холодному расчету более, нежели горячее сердце. А нет, друзья читатели, лишь сердце есть вернейший проводник в жизни человека, так что именно сердце же и только сердце сказало Юсупову: «Ты материалист и отстаивай в этой жизни свое». А разум у людей есть какой-нибудь инструмент, чтобы добиться цели сердца. Вот она, разгадка-то!

Так что же? — думает читатель. — Неужто этот персонаж отдал предпочтение не другу, а материалу? — Да, мои любознательные, то есть да в смысле его сердца: оно было обижено на все человечество, ибо не оправдало оно ожиданий его; и коварное сердце, — о, оно коварно, — пустило корни в разум, чтобы тот отвергал иного рода эфемерные воззрения, ссылаясь на необходимость все вертеться и кусаться за свое. Да только он скорее кусался за свой хвост, как нервная псина: работа доводила его до слез порой. И что же? — Он стал нервным, вовсе необщительным, недоброжелательным, но льстивым, лицемерным и циничным. Прохвост пронюхивал выгоду, находил выгоду и ловил ее в силки.

Иногда, конечно, он вспоминал былые времена своих странствий по миру философских таинств: в пример — та записка выше. Но давала о себе знать обида… Он и не подозревал еще, что человеком никогда не управляет чистый рассудок: сердце воистину всесильно. Оно запрягает человека в свою колесницу и гоняет по жизни, как клячу, а потом зарежет, если тот устает. Но что тогда? — Тогда будьте беспристрастны в своих решениях, словно стоик.

Каждый день был шанс у Юсупову уйти с работы раньше или как все, ведь допоздна ему работать никто не приказывал, а уйти пораньше он имел право потому, что уже свой план перевыполнил. И что же опять? — Сердце, проклятое сердце! Оно не дало ему и подумать об уходе домой! А ведь его тогда подруга звала на свиданьице, — и так не пошел даже.

— Ну, и что? — спросит суровый критик. — О, не суди его строго. Этот герой всего лишь колыхается между двух крайностей, ведь такова его натура, таков характер человеческий — колыхаться под напором чего-то.

* * *

Что ж, сегодня настал тот день, которого, возможно, все ждали. Вот стул и петля — только в добрый путь. Юсупов стоял, смотрел на себя в зеркало и плакал.

— Какого х*ра ты меня уволил, п*дла!? — адресовал он сообщения начальнику. — Разве я плохо работал? Разве я отлынивал, лентяйничал? Когда-то, может, беспокоил вас не по делу? Нет, сука! Говорите, мол, я не как все; мол, другие на меня жалуются, что я не по-человечески живу и работаю. А кто виноват? Я работал, как вы и просили! Что вам еще? Человечность? Раболепно прислуживать? Возможно, вы хотите идеала? Идите нах*р со своим идеалом! Нет никакого идеала и там и там! Я все… — закончил он свою гневную речь перед воображаемым шефом.

О, Юсупов, я истинно над тобой насмехаюсь: даже перед кончиной ты решил удовлетворить неудовлетворенное, трусливо высказывая перед зеркалом свое недовольство, вместо того чтобы уйти достойно и красиво!

Он встал на стул, просунул голову в петлю — и все тут.

КОНЕЦ