Неоцененная драгоценность

Рассказ из будущего сборника "Весна в драгоценных историях"


Драгоценности - вещь очень сложная. Неоднозначная. Они могут, вроде бы, людям придать собой ценности, значимости. Но с другой стороны - ценность им придают сами люди. И значимость - тоже. Не будь ведь людей и способности этой в них - что-то ценить - так и были бы драгоценности вовсе ничем. Как меняются вещи и люди от чьей-то оценки - поистине удивительно...

 Алешка в последний раз поглядел на блестящее ожерелье, которое так ему напоминало Катюшу по-прежнему, но на которое, как и на фото её, теперь было больно смотреть. Оно так блестело на солнце - холодном, весеннем - как будто торжествовало свою самую яркую, полноценную и беспечную в жизни пору - кружилось серебрянным кружевом с ослепительно красными, как капли крови, камнями на праздничном пышном балу, под гремящую радостно музыку. Это ожерелье по-прежнему празднует жизнь. В отличие от Алешки. Его жизнь замерла. Он не знает как снова её оживить, да и вовсе не хочет. А вот колье - блестит, радуется. Так же точно наверное, и она - его Катя - сейчас торжествует свое время жизни по-настоящему беззаботной, блестящей и не ограниченной никакими финансовыми невозможностями, которые, по правде, всегда из себя представляли "финансовые возможности", так называемые, Алешкины. Наверное - теперь она наконец-таки счастлива. Свободна теперь в абсолютном достатке, и наконец-то теперь на широкую ногу сумеет прожить свою эту весну - не как с ним, прозябая в её самых тусклых, унылых, растресканных, слякотных, солнцем землистым залитых (уж в лучших случаях, как сегодня) индустриальных райончиках, что окружают квартирку, и по которым теперь он даже, кстати, и пробрался к ломбарду, взлетая над лужами в постоянных прыжках, и преодолевая особо затопленные участки убитых дорог по бордюрчикам, словно канатоходец на них балансируя. Как жаль что он сам не успел ей дать эту свободную, лучшую жизнь, о которой мечтал для нее так всегда, но не мог её Кате никак обеспечить. Жаль... До отчаяния жаль. Но что он мог с этим поделать?.. Нет - мог... много что мог поделать - сам знает. А от того и винит себя снова и снова. Он мог найти себе просто работу, которая занимала бы всё его время собою, но хоть давала бы Леше зарплату - ту что Катюшино время с ним превратить могла в жизнь - настоящую. Он бы мог позабыть про искусство и просто заняться любым нелюбимым но прибыльным делом. Но ведь он руководствовался целью высшей - хотел чтобы, в первую очередь, жизнь для него не потеряна была та прекрасная, вечная, что ждать будет на Небесах. Хотел чтобы здесь, добиваясь хорошей, по меркам земным, людским, жизни, не совершил он ошибок, которые вечность лишили бы счастья, дав счастье сомнительное, относительное лишь, земное. Он понимал что есть вещи - которые, если уж и даны человеку - так должен он их не бросать ради тленных своих интересов, а интересы преследуя вечные развивать себя в них и стараться как можно уж больше суметь на земле сделать именно в их чудных рамках. Такие умения и таланты, желания творить и созидать, идеи произведений, пришедшие в голову к творческому человеку однажды - всё то, что дано тебе Богом в дар столь драгоценный - никак не должно быть забыто. Всё это - подобно несчастным сиротам, которые уж пришли к тебе в дом и попросили их взять в семью: обогреть, накормить, полюбить, дать им будущее - уже не может быть просто отвергнуто и брошено на произвол судьбы. Ведь оно - живое. Идеи, духовное рвение, мысли навеяные вдохновением из мира другого порядка - всё это не мертво как деньги и блага земные - а дышит, растет, претерпевая свои изменения, трансформируется, совершенствуется как будто живое (какое и есть оно), и дарит жизнь собой своему человеку-владельцу. Убить что-нибудь из даров, драгоценных настолько, насколько ничто из земных тленных ценностей никогда быть не может - похоже на смерть рукотворную близкого человека, в котором ты был бы виной. Своей драгоценностью пренебречь - было б страшным безумием: ведь как можно выбросить вещи ценнейшие в мусор? Однажды приняв драгоценность такого порядка в свой мир - ты прекрасно осознаешь: сколь же жизнь твоя коротка на земле для того чтоб успеть по-достоинству огранить тот алмаз, что попал в твои руки. Ведь всем нам даются ценнейшие камни, но только нам лень потрудиться над ними на совесть. И от того - будто мы их совсем не имеем так, как вот Леша имел. Он имел драгоценность свою в жизни мудро, осознанно, и прилежно работал над тем чтоб и миру явить её истинную красоту, что рождается только в слиянии Божьего дара и человеческой воли работать над ним, и любить свое дело. Он понимал что так вот будет правильно. Да и Катя его даже в этом поддерживала - не активно, не с очень уж яростным рвением - но и не спорила никогда: понимала что если не будет он над своим драгоценнейшим даром работать - ему будет плохо. А значит - просить это бросить, с её стороны было б слишком жестоко. Она не просила. Она была чудо... Алеше тем горче сейчас понимать что не сделал он в жизни достаточно для нее - от того что он знает: какое же золото Катя. Она не во всем, не всегда была, впрочем, права - а особенно вот уж теперь - но ведь это... ведь это не значит что Катя - не золото. Просто немножечко с примесью, как и другие на свете. А примесь лишь переплавка нас в вечных когда-нибудь сможет уж до конца отделить. В мире полном соблазнов - всё время примешивать будет греховная наша натура к душе золотой что-нибудь нехорошее - если только не очень мы твердо стоим уже в Боге. Алешка знает, что над своим драгоценным талантом работая - он не смог потрудиться ещё и над тем, чтобы Катину драгоценную жизнь тоже как-нибудь так огранить, да в оправу прекрасную поместить так - чтоб жизнь эта стала блистать, и поистине счастливо жить в его новой оправе. А жизнь эта тоже дана ведь была ему в руки. Но всё же то чувство, что взвешивает всё внутри - говорило о том, что и свою жизнь не менее важно любить, чем чужую - не так, чтобы просто каким-нибудь тленным излишеством ублажать - а чтоб уметь лучшие стороны в ней замечать и над ними работать усиленней, чем над временным благом. Твоя жизнь доверена тебе в первую очередь - и только в ней властен ты всё решать абсолютно, и отвечать за нее только можешь всецело - а значит свою жизнь предать и забросить: страшнейшее из прегрешений. Никто другой для нее ведь не должен стараться так, как с рождения должен ты сам - кому в руки она отдана, и всецело. Поэтому... нет, для другой жизни он тоже старался. Он делал всё для жены. Всё что мог делать здесь - внутри своего пути, что оставлять было б худо. Он шел и в огонь, и в воду, и в снежную муть - во всё что угодно - но только не выходя далеко за рамки той жизни, что от рождения завещана Богом на этой земле, что им здесь содержится как родовое поместье для Бога - ведь жизнь его и душа: это то место, куда он однажды позвал Бога жить - а значит теперь Его дом должен в первую очередь обустраивать в жизни на совесть - потом уже жизнь человека, которого тоже позвал в жизнь свою. Леша, не оставляя заботы о Божьем в душе своей - заботился и о своем доме тленном и доме жены одновременно - с тем максимальнейшим рвением, какое лишь только могло быть. Он делал всё. Задыхался на росписях стен для проектов коммерческих (задыхался физически - из-за запаха краски, которую выдавали дешевую иногда и некачественную - и задыхался духовно, ведь, хоть ещё это было пока и искусство: но всё ж не настолько живое, как то, что душой рождено и идеями высшими, а не создателями коммерческих проектов ради коммерческих же успехов), мерз днями и плавился на жаре, мок порой под дождем в скверах, парках, на улицах, продавая картины как мог - хоть по сто рублей штука за самые крохотные - но чтоб просто хоть как-нибудь окупить и затраты, и в дом принести что-нибудь... по ночам очень часто не спал, а тихонько оставив сопящую Катю смотреть свои сны, вытекал из-под одеяла, струился за дверь, и зажегши свет в "студии", коей была одна комнатка в крохотной трешке, от мамы доставшейся, начинал до утра над картиной над новой работать. Он старался как мог - прилагал столько к делу усилий, что иногда, сев подумать над жизнью своей ненадолго, сам понимал что за тот объем абсолютно прилежной работы, которую он выполняет - и получать должен больше - в разы больше, чем удается пока. Почему же зарплаты всё нет?.. Сам не знал... По трудам непременно дается - но только, возможно, не сразу и не сполна до какого-то времени. Только Бог знает - что и когда лучше сделать. Бывает что деньги тебе не нужны в тот момент, когда можешь потратить ты их не на то, на что стоило бы, и деньгами же этими причинить себе вред или близким. Алеша сам знал - что всё то, что он делает - обязательно учтено будет в его точном зарплатном листе, что ведется на Небе, и никогда ничего не останется сделанным зря. Вот только оплата за труд прийти может чуть позже, чем ты его совершил. И чуть позже, чем самому бы хотелось тебе. Только, значит - тебе это будет во благо. И вера его оправдалась. Теперь уж - особенно. Как ни странно, с уходом жены - будто дверца за ней отворенной осталась какая-то, и сквозь неё полились в его жизнь неожиданные гонорары. Страничка в той соцсети, что уже много месяцев им не использовалась - неожиданно как-то сама набрала популярность, и сразу заказы посыпались. Теперь Леша только и успевал отправлять те картины, что были уже им там выставлены, и выкладывать новые - что уже рисовал дома после того как забросил соцсеть - и опять отправлять, отправлять... Покупали теперь за огромные деньги - не огромные, может быть, для человека вообще - но для Леши, способного "мазню свою", как он о творчестве часто высказывался в разговорах неловко, отдавать хоть за даром - чтоб только она радость людям собой принесла - эти деньги казались немыслимо, неоправданно даже большими. Но... может быть - это теперь гонорары к нему возвращались не только за эти картины, что он продает, но и за многие те, что до этого он отдал за бесценок или вообще подарил - может быть просто по справедливости причитающаяся ему плата вот, наконец-то, настигла владельца. Теперь он так точно неловкость за то, что чуть больше как будто бы получает, чем стоят работы, почувствовал, как раньше неловкость всегда ощущал от того что недополучал за работу конкретно и ощутимо. Но почему же теперь?.. Теперь - когда Катя ушла, когда он не может никак её жизнь сделать лучше, а деньги все эти ему одному остаются?.. Ведь - жил он с ней и трудился, и превозмогал все-все трудности, и терпел неудачи и тяготы на пути - только бы хоть на самое жизненно важное как-то собрать... и собирал ведь обычно едва, по копейке, впритык. Они никогда с ней не голодали, Бог дал, но вот и излишеств позволить себе не могли. Никогда он не мог сделать жизнь её чуточку праздной, беспечной, роскошной - какой бы хотел... Вот почему же даны ему деньги теперь?.. Теперь они сыпятся как зарплата за прошлое, настоящее, да ещё, может, даже и будущее... Но почему не тогда?.. Лезут в голову мысли, конечно, о том, что она не была того, значит, достойна - чтоб тратил он средства свои, а в них - жизнь свою, труд и старание - на прихоти человека, что, вот - как оказывается, способен уйти - согрешить, изменив человеку с которым состоит в законном браке, и просто поставить его перед фактом что "очень устала" от жизни такой, и теперь хочет большего. Нет, раскаяться чуть, извиниться: но и его обвинить в том что он недостаточно делал всегда для нее. Может быть просто Бог не хотел чтобы деньги его за труд, что по Божьей и воле и вдохновению был совершен, уходили на праздник жизни для человека такого - на необходимое только давал, пока были они с нею вместе, а вот излишеств не позволял для неё оплатить - не по душе может быть было Богу чтоб Лешина плата за труд, с самой чистой душой всегда сделанный, уходила на прихоти грязной души. Но... Об этом он думать боится, не хочет. Ужасно бывает болезненно думать о том что любимый тобой человек мог быть в чем-то неправ - больнее, чем даже о том что ты сам накосячил. Приятнее даже теперь ему было себя укорять, и всё время отчаянно в чувстве вины своем плавать, себя обвиняя за то что не сделал достаточно он для нее. Хотя точно знал - что он делал всё, что только мог. Только вот не хотел предавать свое дело. Если б мог он так, как её новый избранник, забыв о призвании (что и он точно имеет - свое, настоящее) зарабатывать деньги и всю свою душу вложить только в них - то быть может и он бы ещё больше дать мог тогда своей Кате, имея любовь к ней как самый мощнейший и действенный стимул. Но... вот - он поставил чуть выше в своей жизни Бога. Он захотел прославлять Его мир своей живописью, он захотел выражать благодарность и счастье свои каждый день на холсте, и потом уж - не важно: купили ли у тебя что-нибудь или нет - ощущать что уже весь, сполна окупился твой труд самой радостью от его совершения. Леша знал что всё делал что мог - и отмерзшие ноги, что по колено немели когда он не мог уйти просто так в мороз с улицы, не продав что-нибудь - ждал, ждал ещё и ещё, часами полными притопывания, что мало помогало, понимая что должен хоть что-то домой принести своей Кате - и краснющая кожа, когда в солнцепек не бросал он свой стенд по таким же причинам, и постоянное, жуткой силы головокружение из-за вечного недосыпа, и много ещё - очень много чего - тому подтверждением. И это вот ожерелье, что держит сейчас он в руках - тому подтверждением тоже. Хотя вот оно - уже символ излишка. Уже символ выхода его, Лешиного, в чем-то, за рамки труда, что считал он единственно верным. Да - ради этого ожерелья, что так хотел подарить он ей к годовщине, Леша всё же позволил себе поработать хоть где, хоть как и хоть за что - лишь бы суметь накопить. Погрузил где-то мебель, помыл пол в каком-то там офисе, пораскладывал тысяч двенадцать листовок... двенадцать?.. ну да - столько вроде бы: где-то четыре доверили ведь ему тиража как ответственному человеку?.. Машины помыл вместо мойщика, что не вышел и на день искали ему очень срочно замену, сходил на какой-то обширный ремонт - стены красить - отчего ещё долго потом голова кругом шла (это не то что от нескольких маленьких баночек с краскою запах, что на мольберте стоят - да ведь и то Катя вечно ругалась что, ну дышать в его "студии" просто нельзя), ещё с пару сотен работ перебрал за последние года три, ради этого вот ожерелья. Но... Это действительно, видимо, был уж излишек. Не суждено ему быть в этой жизни. Не суждено Леше тратить на то, что почти не имеет само никакого весомого смысла, да он и не будет теперь - когда, вот, в одиночку живет. Жил бы при нынешних средствах, что полились вдруг рекой, вместе с Катей - так тотчас бы все их растратил: на вещи, на пищу какую-нибудь сверх изысканную, на новую, лучшую чем их трешка на жалкой окраине, хорошенькую квартирку. Теперь же он властен так тратить, как сам бы хотел. То есть лишь только и исключительно на истинно нужные в мире дела. Теперь он не станет квартиру менять - ему этой вот, старой, прекраснейше хватит: и то разменял бы на меньшую, но привык уже, да и о маме ведь память... Не станет и на остальное растрачивать: жил как всегда - так и будет. Он знает как трудно порой достается и эта-то жизнь: небогатая, бедная, но хоть не совсем ещё нищая - так уж лучше поможет он тем, кто ещё и ее не достиг, чем растрачивать сам на излишества станет. Он никогда уже в жизни не сможет сам жить на широкую ногу, распробовав вкус горькой жизни - теперь если есть у него то, что превысит простое обеспечение жизненно важных его, простых нужд - то отдаст уж он лучше излишек тому, кто и нужды свои покрыть нынче не может. Поддержит кого-нибудь, кто трудиться на благо Небесного дара в своей жизни хочет - вот так же как он. И сам будет дальше работать: в труде - его главная радость - то счастье, что никогда он не купит деньгами, хоть сколько угодно их вкладывая в свою лучшую жизнь. Теперь он не будет растрачивать ни на что - снова только на нужное. И если уж есть теперь средства - то и на нужное для других. А получи он когда вместе с Катей жил все эти деньги - конечно же тратил бы на что угодно свободно и радостно: ведь излишество не для себя, а для близкого человека, которого любишь - становится столь же необходимой и жизненно важной нуждой, как элементарные хлеб и вода. Видно - так уж, действительно, и было нужно: чтоб Катя ушла до того, как он смог получить наконец-то зарплату за свой долгий труд, полный веры и смысла. Она теперь счастлива - все-равно. Излишек и так ей теперь обеспечит другой человек. Но вот только тот, что и сам жил бы не так как Алешка - на минимуме для себя - а с размахом - ненужным, излишним - который теперь хоть распространился и на другого ещё человека. Зато уж ему - Алексею художнику, что понимает реальную ценность земных, тленных денег, которая для него не одним только лишь золотым резервом в этом мире обеспечивается, но и болью, и кровью людей, что на них из последних сил пашут - теперь не придется брать на душу грех и сорить ими так, как попало. Кто не понимает - тот пусть и сорит... И тот, новый, любимый сорит пусть на Катю. Но... не пусть - уж конечно. Было б пусть... Только плохо, вот, что ведь грех это - и для Катюши, и для того человека... Нельзя так, когда у жены уже есть муж. Нельзя. Если б только не это - то мог бы порадоваться за нее теперь Леша - что Катя живет наконец-то достатке. Но грех её заставляет жену (теперь уже бывшую - скоро наверное уж и по паспорту), пожалеть - ведь теряет она то сокровище большее, что на Небе её, в Боге ждет. От того вспоминать о её новой жизни и думать непросто. До ужаса тяжело, потому что он жизнь её любит - любую - но осознает что она себя губит. И губит роскошным ведь образом - попытаться отнять у нее который нельзя, потому что сойдешь за завистливого или жадного. Но если не думать про грех и про жизнь её в вечности - то уж в этой-то жизни он за нее может быть теперь полностью и абсолютно спокоен. Когда он дарил ей то ожерелье, что держит сейчас прямо перед собой в лучах солнца весеннего грустного - так она засмеялась сначала так нервно, а после - заплакала и призналась что то, о чем она хочет сегодня с ним поговорить, но он все не дает с юбилейной своей годовщиной - как раз и такое в себе ожерелье содержит, помимо прочего. Она "полюбила" другого и вынуждена перед фактом поставить что больше они быть не могут с Алешкою вместе. Другой этот средства имеет и лучшую жизнь может ей обеспечить, которую хочет она, но не может надеяться на нее вместе с Лешей. Он даже такое же точно колье подарил ей недавно - на первом свидании. И для него это просто ничто - безделушка. В то время как Лешка трудился над ней пару лет на бесчисленных подработках, и вот - теперь ей вручает как дивную ценность. Она теперь выбрала жизнь, где уже эта ценность совсем не является ценностью - а так: пустяком. И она просит очень понять её, как и сама понимала его в эти годы - не спорила слишком уж с тем, чтобы он свою жизнь вел такую, какой он её видеть хочет. Она позволяла ему жизнь в своем этом, странном, призвании, и не настаивала на том чтоб нашел он работу получше и обеспечил ей что-нибудь большее. А теперь пусть и он с ней не спорит, когда она хочет отведать прекраснее жизни, свободнее, легче, спокойнее. Она ведь не требует от него ничего?.. Так пускай он поймет и простит. Катя, кажется, искренне, правда, просила прощения. И плакала очень болезненно - потому что, наверное, правда любила его хоть когда-то, и правда устала от жизни с ним в бедной и сложной реальности, и правда не может теперь устоять перед большим и лучшим. Он ей верил полностью. Он все-все понимал. Он простил. Пообещал что любить её будет не меньше всегда, и прощения попросил за свою никудышность, действительно осознавая её, и сам обвиняя себя за свою неспособность ей дать то, чего она, правда, достойна. Прощения просил, а остаться с ним - нет. Потому что не мог. Плакал, на пол сев у кресла, в котором сидела Катюша (и плакала тоже, но над своими проступками), понимал что всё кончено, но попросить её даже не мог. Ну никак не мог - не имел права. Просить нужно было делами, наверное, раньше, а не словами теперь?.. А когда она поцеловала его как ребенка в макушку и обняла, и сказала что не за что извиняться - он делал что мог - так расплакался только сильнее и только сильнее почувствовал как её любит и будет любить до конца, что бы ни было - только вот не достоин её, и никогда уж не будет наверное, со своими бесчисленными холстиками и красками в жизни вместо каких-нибудь стоящих, ценных вещей. Дрожал как осиновый лист от внезапно объявшего холода, и от прикосновения её руки вздрагивал как от разряда электрического, но попробовал совладать с собой, ведь нужно было её отпускать теперь, и получилось. Встал, проводил до двери, улыбнулся кой-как даже - смог - потом понял что ещё нужно помочь ей спустить чемодан, уж наверное, который Катюша заранее собрала, и спустил. Посадил её в дорогое такси, что подъехало, помахал на прощание весело, пообещав, как просила она, "не расстраиваться", и вернулся домой, шатаясь по лестнице - опустошенный и вялый, как отжатый жмых. Весь вечер сидел потом среди картин и глядел на её ожерелье, которое взять она отказалась, хотя и хотел ей отдать его Лешка и так - всё равно. Думал... Себя обвинял. Задавал вопрос Богу сто тысяч раз: "Почему?.." - почему он не смог для нее ничего заработать, хотя и всё сделал, что мог?.. Почему она не оценила часов, дней тяжелой работы, которую ей он всегда посвящал, как и Богу?.. Почему так выходит что всё это, что делал он столько лет - в никуда?.. Много, много болезненных "почему", что все он сформулировать был пока просто не в силах, и отправлял Богу только вопрос-обобщение - слабый и полный надежды что всё это, всё же, не зря, и есть смысл какой-то в его этой жизни, которою он так бездарно, всем только мешая, живет... Может быть и в картинах его нету смысла?.. Ведь не продаются они - никому не нужны. Стоял он часами на улицах, и продавались, бывало конечно, отдельные какие-то работы его за хорошие деньги... но это ведь - лишь единичные случаи, которым и сам он был удивлен. Привык уже Лешка что людям почти безразлично, пожалуй что, его творчество - хотя многие и любуются, и фотографируют... Но чаще даже свои он работы раздаривал - детям, что подходили ко стенду порою - такие восторженные и довольные, чистые: поговорить с его творчеством на языке души, а не денег, которых у них ещё нет, и тогда он не мог не отдать им так, просто, хоть что-то - чтоб было на память - гораздо, гораздо такое случалось с ним чаще, чем то, чтобы, вот, у него покупали картины. Да - дети как раз уверяли его своим радостным интересом в том, что он правильно делает, занимаясь искусством. Но взрослые портили всю картину, заставляя подумывать что и детям работы его просто нравятся как и любая на свете ещё незнакомая, новая вещь. Да и только... Зачем он, и вообще?.. Для чего?.. Если творчество в мире его никому совсем толком не нужно, если сам он не нужен, если сам он испортил, вот, Кате её годы жизни с ним, что она бы могла провести с кем-то счастливо и в достатке?.. К Богу Леша вопрос обращал - ещё не сформулированный, но понятный конечно небесному Леши Отцу, что все чувства и мысли людей знает лучше гораздо, чем сами понять мы их часто способны. И ответ получал он тотчас, в душе, где всегда слышен был голос Бога - всегда, даже в самой немыслимо громкой, ревущей воронке смерча, как вот сейчас. Голос этот любил, утешал, и напоминал: "Леш, ведь ты нужен Мне. Я хотел чтоб ты был, и с нуля тебя создал. Я тебя и люблю - пусть даже никто другой будет не в силах ещё полюбить. Я с тобой. И Я всё, всё ценю, что другие не ценят - всё то, что ты делал для них, а они не хотели принять - Я считаю своим. Теперь - пусть это будет твоим для Меня делом. И Я оценю всё сполна, что они не ценили. Пусть так?.." Слышал голос чудесный Алешка и улыбался ему, давясь слезами от боли. Но вдруг он свои мысли слышит?.. Вдруг это не Бог говорит в нем такие прекрасные вещи на языке его чувств - а сам Лешка себя обеляет, пытается успокоить и оградить от действительно необходимых переживаний, которым он сам же виной?.. Может быть... может быть он обманывает себя, и обманывал раньше всегда - так считая, что в жизни идет к Богу этим путем, что избрал - в то время как это был просто обман, и шел он в совершенно противоположном от Неба и жизни в Нем вечной своей направлении, не уделяя любви своей к ближнему должного внимания, не проявляя тщания, какого должно было?.. Может быть всё это жуткое заблуждение?.. Леша не знал. Никогда он ещё так не сомневался в себе, в своем понимании жизни, в своем рассудке и вообще... Всё это очень уж страшно было просто... Ещё если б просто ему сейчас боль причинили - то это бы ничего: знай он только что сам не виновен. Но он же почувствовал что причинял боль и сам - недостаточным своим старанием для ближнего, или старанием заведомо не в той области жизни, в которой оно могло принести результаты. Поэтому было невыносимо. Через день, правда вот, стали заказы из блога забытого сыпаться - и это вытянуло Лешу чуточку из совсем нестабильного состояния: теперь он знал, что подтверждение правильного направления его пути все-таки есть. Голос Бога теперь зазвучал уж не лишь изнутри - но снаружи. И Он утешал точно так же, любил точно так же, надежду давал на всё самое лучшее Леше по-прежнему. Но вот первый день пережил он с трудом. Если б только не краски да кисти - то вообще неизвестно что было бы. Слишком сильно гудело сознание от противоречивых вопросов к себе, и как будто бы несовпадения с ними ответов, что раньше он знал, от потерянности, неуверенности, страха, вины. От одиночества тоже. И боли - куда уж её, тоже, денешь, когда драгоценного самого человека лишился?.. Справляться с тем, что творилось внутри, было сложно. Пить бы не мог - не его, не сумеет. И совесть заест. Курить тоже - не начинал никогда, так и как вот теперь захотеть?.. Даже есть сейчас просто не получалось почти - кусок в горло не лез. Да и то началось, что всегда в себе подозревал Лешка раньше, но никогда ещё не находил тому подтверждения: всегда ощущал он то, что если когда-нибудь никому из людей в мире станет не нужен - так просто не сможет сам жить для себя: съесть даже что-нибудь будет так ощущаться, как что-то ужасное - как провинность, как лишняя роскошь, которой он не достоин. Казалось всегда, что так будет. И так оно было, и правда. Теперь для себя было делать всё невозможно морально тяжело. Лечь спать - сразу жуткая вина. Съесть что-то на завтрак - от себялюбивого себя отвращение. Только писать дальше в студии он ещё мог позволять себе - потому что не для себя это только: для Бога, и может быть для людей. Механически дорисовывал начатые ещё при Кате картины в первый день, пока не появились заказы, а с ними не стало чуть легче. До этого - захотеть начинать новое он не мог. Слишком мало уверенности оставалось в себе, и в том что имеет он даже на это вот право. С лавиной заказов он чуточку ожил. Поверил опять в свое право творить. Стал работать опять вдохновенно, на новом дыхании - том, что последняя вся круговерть сокрушительных событий ему подарила. Дыхание это прерывистым было и слабым, но обретало мощь новую в слиянии с краской. Выплескивал Леша и боль и улыбку от воспоминаний о Кате на холст, и испытывал удовольствие болезненно-целительное от того, как один за другим появлялись на нем те прекрасные и жестокие образы, что живут в его сердце, а вот теперь и реальными в краске становятся.  Но абсолютно самозабвение не прошло с этим, новым дыханием. Только на творчество Лешино, кажется, право жить снова распространилось. Как он и предполагал всегда раньше - так и происходит: пока он не нужен совсем никому на земле - он и сам себе тоже не нужен. Себя здесь поддерживать в жизнеспособном состоянии - он мог только ради кого-то. На просто себя - без других - не хватает желания, сил. Теперь он почти что без продыху только лишь пишет и не оставляет себе самому в жизни времени - выходит, вот, иногда отослать кому-нибудь свои картины, и заодно подумать: на что же полезное станет он тратить теперь свои деньги?.. Не на себя - это точно. Особенно после истории с Катей - теперь он всегда уже, кажется, будет себя ощущать виноватым за то что себя самого ради и собственных интересов, другому давал недостаточно. Себе теперь - ничего и ни при каких условиях больше - кроме одного только творчества, которое тоже ведь не ему одному. Теперь - только что-то для мира, который нуждается: в деньгах, в любви, в красоте... Но и хорошее дело для мира - придумать бы надо с умом. Просто так не раздашь сразу деньги, не зная кому - да и с Богом сперва посоветоваться надо бы. И пока Леша медлит - не вкладывает ни во что накопившиеся уже средства, ждет, пока нужное и абсолютно, действительно верное решение не появится. Да ещё сотню раз переспросит о нем у Отца - точно ли ему сделать всё так?.. Ведь уже, вот, наделал он в жизни делов неумышленно, да из лучших своих побуждений... Сегодня же - он вышел из дому в первый раз не за тем, чтобы только картину отправить, а для того чтоб избавиться от излишка, которым владеть тоже точно не должен. Зачем он ему - тому, новому, Леше, что и съесть-то кусок теперь может с трудом из-за чувства вины (ведь опять для себя что-то делает, а для Кати не смог)?.. Вот - блестит перед ним теперь в свете весеннего солнца излишек: роскошный, так празднично блещущий, так беспечно сияющий - заработанный и трудом тоже лишним: не для души. Решил его твердо сдать Леша в ломбард и отдать деньги в церковь - пусть тоже и эти труды, что вложил он в покупку колье, и отнял, выходит, у Бога - ведь мог это время потратить на то чтоб писать с Ним картины - достанутся, всё же, Ему. Вот - Бог ценит всё, что он, Леша, когда-либо делал. Так пусть будет всё для Него - во всех смыслах. Только Ему что-то в жизни и стоит ведь делать - лишь Бог всегда будет ценить. Ты даже, вот, сам разучился, как Лешка теперь - а Бог тебя ценит ещё всё равно... А колье с Лешей всё же останется тоже - и как болезненно-сладкая память о светлых мечтах и любви, что так ранит теперь и винит за служение ей недостаточное, и как картина. Это Катино ожерелье он написал на одном из холстов - написал для себя, потому что хотелось ужасно смотреть на него снова и снова зачем-то - в нем жить буквально, глазами тонуть в красных водах блестящих так безразлично камней и захлебываться ими - а чтобы не тратить на то время попусту: уж решил рисовать. Сначала само ожерелье на холстике появилось, а потом захотелось ещё сделать фон - хоть какой-нибудь: для себя ведь картина. Фон рисовал из души своей Лешка, и он получился диковинный - не такой, каким в жизни бывают фоны: здесь яркие нежные краски с одной стороны - что казались его прошлым, мечтами его о той радости, которую Катюше своей принесет он прекрасным подарком таким на десятую их годовщину - смешались с кровавым изорванным месивом на другой стороне холста, что казалась его настоящим. Теперь смотреть часами на колье и угадывать в нем любимые образы их с Катей общего прошлого, чтобы ими себя добивать - было снова пустой тратой времени, не имеющей отношения к творчеству, а рисовать его с новых и новых сторон - уж пожалуй безумием. Пора его было убрать из квартиры. И лучше отдать теперь Богу - Он знает что делать с ним, как и с любой нашей болью, которую мы Ему передаем для работы над нею. Поэтому Леша стоит у ломбарда, к которому добрался по весенним, песчано-сухим, тротуарам, тут и там затопленным тающим снегом, который стекает с газонов к дорогам автомобильным как потекшая тушь по щекам земли асфальтовым - и глядит на колье, с ним прощаясь в последний раз, как и с Катей своей попрощался недавно. Закрыл коробочку и понес в руке в здание с покосившейся вывеской. Почти как её чемодан тогда вниз - слегка только легче...
 Отдал. Подержал теперь, стоя на улице, здесь же, в руках вырученные деньги и поразглядывал - как выглядят они в солнечном свете?.. Обратная перемотка истории этой с колье началась: опять держит он свои деньги в руках, что отдал за него тогда, раньше, и что с таким дивным трепетом, вот, держал в руках, стоя там, в магазине ювелирном, накануне их с Катенькой годовщины. Но теперь это деньги другие. Совсем, абсолютно другие...Опять теперь дальше вернется - в то время, когда зарабатывал их и надеялся на всё лучшее?.. Вряд ли... Хотя уж конечно вернется - сейчас всю дорогу, действительно, будет в том времени жить. Только будет его ощущать по-другому... совсем по-другому. Лешка убрал эти деньги в карман и пошел к своей церкви, в которой бывал иногда на собраниях. Оставит их там - в ящик для пожертвований положит. Там пригодятся. Они всегда детям подарки закупают - и тем что в воскресную школу приходят, и тем, к которым на миссию ходят служители церкви в больницы и в детдома. Пусть лучше уж детям уйдут - на подарки. Дети всегда, всегда рады подаркам - так просто, так искренне рады - любым, не задумываясь о том, кто им их дарит, и сможет ли этот кто-то дарить ещё снова, и мог ли дарить раньше - не важно. Они просто рады подарку, а от того и дарителю хорошо на душе, ведь подарок его берут просто - открыто и радостно, благодарно и с пользою для себя: а ведь именно ради того ты во многом и даришь подарок - чтобы почувствовать что кому-нибудь нужен, кому-нибудь польза есть от тебя, кому-нибудь сделал ты хорошо. Тогда и тебе самому хорошо ведь. Даже если стесняются детки - особенно те, что постарше, или немножко стеснительнее остальных - ты знаешь что точно внутри их сердечек живет удивление, радость и ощущение чуда. Иначе не может быть. Ведь человек юный, чистый - не склонен ещё обдумывать сотни подводных камней как своей души, так и того кто свой дар ему преподнес - в другом видит он отражение своей чистоты и бесхитростной, простой, чистой сути. Дарить детям - ценнейшее из чудес, что ты можешь позволить себе для себя и других одновременно сделать. Дарить детям... Дарить детям... Детям...
 Уже пока Леша шел к зданию церкви - в нем родилась мысль, которую стоит ещё сотню раз перепроверить, сперва, с Богом советуясь, как и планировал он, но которая так прозвучала в сознании легко, светло, чисто... так радостно и прекрасно, так нежно и красиво - как первые нежные цветы, что росли на церковном дворе в клумбах - ухоженных всегда и пропитанных будто любовью - так Леше казалось всегда, когда он, на них глядя, проходил мимо. Цветы трепетали так нежно на легком ветру, и казались сегодня, в свете весеннего солнца, живым чем-то по-настоящему в отличие от иссохшего, в трещинках, серого асфальта и сырых палисадов, присыпанных снежком химреагентов. Они напоминали румяные щечки смеющихся малышей, что так хочется маме и папе расцеловать под заливистый смех их невинных владельцев. Они казались самой весной после жестокой зимы. Новой жизнью, что дарит надежду, смотрящему на них - на то что он ещё стоит другой, новой жизни, которая ждет впереди.
 Леша уверенно положил деньги в ящик при входе, слегка оглядевшись лишь чтобы никто не увидел, и замер в пустом абсолютно сегодня, пронизанном светом из окон, святом доме. Теперь улыбался впервые за все эти дни Леша искренне счастливо, чисто, светло - как ребенок. Казалось что больше уже на лице его не расцветет этой юной улыбки весенний, чистейший и нежный живой лепесток. Казалось что ветви растения этого, что под именем Алексей Иванович записано в  паспорте человечьем, за долгую зиму иссохли, зачахли - обуглились осенью где-то в огне ярких листьев осенних, а после держались лишь, черные, влажные, под снежными шапками, и не рассыпались чудом, как хрупкий пепел. Но нет - вот весна, детство, жизнь, радость чистая, светлая, что с Небес льется солнцем таким добрым, мягким и ласковым - и на обугленных этих ветвях появляются новые, сочные, нежные, юные и счастливые с Богом ростки - наконец-то у Леши в душе расцветает весна, и опять, вновь рождается жизнь. Пусть ещё не совсем для себя - нет до жизни совсем для себя далеко ещё очень. Хоть жизнь опять для кого-то, но с радостью для себя.
Эта жизнь в новой мысли - дарить детям радость на деньги, которые самому ему для себя не нужны. Он может на все свои средства для деток чужих покупать что-нибудь и дарить. И пускай у него самого нет детей (как бы он ни хотел и ни думал что будут когда-нибудь, и сколько раз бы ни обсуждал с Катей эту свою мысль, но она не хотела... да и он сам понимал что большую семью содержать не сумеет...) но теперь наконец обретет он семью в этом деле хоть сколько угодно большую - ведь сможет то делать, чего и хотел так всегда для ребенка их с Катей, или детей - дарить. Дарить радость, дарить счастье, дарить любовь и улыбку. Теперь он все сможет - но только ещё даже лучше: совсем без внимания к себе самому. Вот подарит ребенку на улице что-нибудь - совсем быстро, не думая надоедать и навязываться - да и исчезнет в пространстве как добрый волшебник. Пускай не запомнит его никто даже. Пускай никто вовсе не будет ему благодарен, никто его вовсе не будет любить - ну и к лучшему: теперь - только если убрать из занятия этот вот элемент - то что он делает что-нибудь в том числе и ради себя самого - тогда только сможет он этим, и правда, спокойно заняться. Теперь, после Кати - уже только так. Не знает совсем Леша - сможет ли вовсе когда-нибудь после и сам себя снова любить и о существе этом никчемном хоть чуточку думать, ведь чувство вины велико - велико слишком.
 Постояв в церкви, в её светлой, весенней сегодня такой, тишине, и послушав сквозь дверь растворенную доносящееся пенье птиц - что сегодня за певчих здесь служат - решил Леша попробовать. Хотя сотню раз ещё не спросил, но сто тысяч раз, кажется, получил в душе твердый, понятный и абсолютно светлый, счастливый ответ: "Да".
 Зашагал вновь по грязным, сереющим, больным в эту пору стылой сырости и сквозняков, улицам, не замечая их серой, убитой, тоскливой, растресканной сущности - перед ним свет в юных, сочных, живых лепестках. Зашел в первый же магазин и купил пару самых приятных игрушек и даже раскрасочку-книжку. И по пути домой подарил малышам, что на улице встретились. Взрослые рядом с детьми - в основном это бабушки были и дедушки, что гуляли днем - улыбались и радовались, да ребеночка, что с ними был побуждали "спасибо" сказать и акцентировали внимание на том - "вот, какой дядя добрый тебе подарок, такой хороший, подарил!" - а Леша хотел бы чтоб этого только вот не было - "дяди хорошего" - а в остальном... А в остальном это всё того стоило. Стоило того чтобы дальше работать, писать картины и продавать - а потом ходить и дарить детям просто подарки - вот так зажигать их улыбки в весеннем, сереющем, мире, как яркие, теплые, мягкие солнышки, что продрогшую землю вокруг собой греют, и души замерзшие тоже. Весна будет торжествовать, если почаще в цветов лепестках будут солнца лучи танцевать, и светиться от этого лепестки будут будто, а на румяных нежных щечках малышей будут сиять чудным светом улыбки.
 Остаток дня Леша писал в своей, так называемой, студии. И если в последние дни его творчество стало полно странных ломанных образов, темных или кричаще прямых, ярких до примитивного красок, резких порывистых линий, штрихов, необработанных рваных очертаний и внутренней боли - то сегодня он стал рисовать тоже не как всегда раньше - тоже по-новому. Но по-новому абсолютно иначе. Теперь в его красках светило и радовалось жизни счастливое солнце, смеялись и пели птицы и дети, цвели нежные, юные, прекрасные лепестки. Захотелось писать о том что он чувствовал и за день получилось четыре малышки-картины на маленьких холстиках, что купил он по акции как-то - набором из двадцати штук - все миниатюрки о свете, о счастье, о чистой любви и о детской, наивной, открытой до самого сердца всему миру радости. Даже о Кате сегодня он вспоминал тоже как-то по-новому - думал о том, что, возможно, она в конце своей жизни счастливой покается, все же, в грехах, и её новый возлюбленный - тоже - и все они попадут к Богу в Рай (может быть что и Лешка заслужит того в своей этой, жутко никчемной, всем лишней на свете, но все-таки любящей мир и людей его жизни), и тогда все там будут дружить в Его, Божьем, прекраснейшем свете, и расти как весенние, вечно юные, сочные живые цветочки, и радоваться друг другу как дети. Только ночью уже, когда спать пошел, не поужинав как обычно, и потому только что кисточка прыгала по холсту что-то слишком уж хулиганисто в уставших за день руках своего начальника - так чувство вины за себя, и за жизнь, и за то что он есть, снова вернулись. Но даже их удалось очень скоро прогнать налетевшим как добрые ангелы-хранители в Лешину спальню ночным сновидениям: они закружили сознание в своем диковинном танце и не дали ему углубиться в бесплодное самоедство.
 Утром впервые за несколько дней он почувствовал радостный аппетит: не противный своим, столь премерзким, подтекстом: "опять этот Лешка себе что-то хочет" - а бодрящий, в котором читалось: "Вот, Лешка поесть хочет чтобы полезное что-нибудь, сделать и радостное в мире с новыми силами!" - и хотя при реальном уже приближении к еде в горле ком снова встал, и до слез было стыдно, опять таки, есть - немножко сумел он позавтракать лучше, чем это обычно в последние дни у него получалось, если и получалось вообще. А потом, чтоб скорее загладить вину хоть какой-нибудь деятельностью - Лешка направился поскорее к мольберту и остановило его от начала работы одно только то, что свет в комнату падал так ярко и радостно, как и нужно для фото. Решил сперва сфотографировать, пока есть все условия, четыре вчерашних миниатюрки, и выставить их на страничку - вдруг купят и их? А там уже множество новых заявок и комментариев просто - решил почитать, когда опубликовал уже новые, свеженькие весенние эти посты. Все эти дни читать было целительно в чем-то, но больно. Волна любви зрительской, что свалилась из вне так внезапно, так вовремя и невовремя одновременно - ободряла с одной стороны и внушала надежду на жизнь, но с другой стороны - убивала тем что хотелось скорее всем этим людям сказать: "Не смотрите на эти картины - они обман просто. Я ради них почти бросил любимого человека, и всё что на них - лицемерие. Я не достоин искусства, которое создаю: оно лучше меня. Не хвалите, пожалуйста...". И не покупать попросить тоже очень хотелось. Но он понимал - что безумие всё это, и со временем точно пройдет, а глупостей лучше уж не совершать сейчас лишних - благодарить просто осторожно людей, отправлять им заказы и дальше дарить свое творчество - о себе, что стоит за ним не напоминая - вот лучшее, что сейчас он мог делать, хотя бы и через иррациональный свой стыд. И сейчас - почитал комментарии как не себе адресованные - потому что не верилось что говорить что-то могут хорошее именно-таки никчемному Лешке, и не хотелось себя заставлять в это верить, чтоб не встречать собственного же яростного внутреннего сопротивления - ответил всем коротко и уважительно, и заказы свои просмотрел. Всё отправит, когда себя снова заставит на улицу выбраться. А уж это теперь будет скоро наверное - потому что и детям дарить очень хочется вновь поскорее. Но только одно сообщение странное. Написал ему в личку мужчина, спросил - может ли он приехать сам в студию и посмотреть все работы, что будут в наличии - выбрать на месте чего-нибудь для подарка. И Леша решил что нет выбора - надо бы согласиться. Иначе чего же?.. Конечно же сложно встречаться с живым человеком, который увидит художника, а не одни его только работы, а значит заставит стыдиться и извиняться за самое себя перед ним (хоть даже и внутренне если Леша с эмоциями совладает и сможет не вслух извиняться) - но нужно встречаться. Здесь выбора нет. Написал Леша: "Да, хорошо. Конечно. Можете приезжать. В какое время Вам было бы удобно?", и через время мужчина ответил что в эту субботу подъедет часам к четырем по указанному Лешей адресу. Что ж... будет ждать. То есть лучше не будет - чтоб не волноваться. Теперь ему встречи с людьми ещё долго даваться не просто, наверное, будут - так кажется. Только вот с маленькими людьми чуть-чуть легче, хотя и считает себя он ещё менее достойным рядом с ними - но всё же. С ними теплее. Не так жутко холодно.
 Оставшиеся до субботы пять дней прошли в ярком свете как за окном, так и в сердце. Хотя ещё жить было сложно во многом после зимы, но уже Леша лучше справлялся. Худел, тощал дальше, всё больше копил недосып и усталость в сознании как в детской свинке-копилочке, всё больше, по прежнему, про себя забывал, ощущая зазорным, постыдным, противным воспоминание, но это всё теперь радостным было. Немыслимо радостным теперь уж - что  хоть помогало душе избежать истощения во многом, уже постигавшего тело. Хоть капелька нужности миру - да капля живительной талой воды, в лучах внешних солнца блестящая - его исцеляла внутри (и снаружи немножечко даже), казалось так - придавала живительной бодрости. Теперь он не вспоминал про себя, но и вовсе забыл. Уже постоянно не ранило это сознание себя и своей никудышности, своей лишнести, своей вины наконец. Теперь Леша просто сиял, улыбаясь, как вешний цветок, что сознания живого в себе не имея, по мнению ученых, и не имея возможности осознать себя - всё же живет, и живет жизнью яркой, прекрасной, красивой, на благо всех тех, кто посмотрит на этот цветок. Леша больше и больше писал картин радостных, светлых, исполненных счастья и благодарности за возможность саму - жить - отправлял людям новые и новые заказы, и дарил встречным детям игрушки и книжки. Теперь ещё легче справляться с едой и сном стало - о них и совсем он почти теперь не вспоминал - только спать иногда приходилось идти, просыпаясь уже за мольбертом среди ночи в "студии" с включенным светом. Теперь даже если ему и грозило угаснуть в результате такой странной жизни - то угасание не было больше похоже на угасание - а скорее на яркое и активное, радостное горение какого-нибудь, ставшего ненужным никому после новогодних праздников, бенгальского огня, которое до конца будет праздничным, мощным и многогранным. Если Лешка и гас - то глаза зажигались всё больше и больше. Если и отрывался от этой земли - то немыслимо радостно, к небу взлетая. Лишь встреча с мужчиной, который в субботу прийти должен был, чуть-чуть возвращала к жестокой реальности, в которой есть люди. От мысли о людях трясло - не очень хотелось впускать к себе взрослых одних, оставленных без присмотра детей - страшно. Они будут думать о том: кто ты, зачем, почему, а не принимать от тебя дары радостно, просто, улыбчиво.
 Но суббота настала. Мужчина прошелся по студии и расспрашивать стал как назло ни о чем-нибудь там, а о страшной и одновременно любимой картине с колье, что всегда принадлежать будет и Кате и Богу. Пришлось объяснить кое-как - вкратце и сжато - о том почему она и о чем. Объяснил и мужчина что хочет купить себе эту картину - любимой своей подарить на годовщину их встречи, ведь у нее есть в реальности точно такое колье, им подаренное - и картина наверное как нельзя кстати будет. Ну и пару других тоже купит - как из веселых (из новых), пронизанных солнцем - так и из мрачных - они ему тоже понравились... и запали как-то, как выразился незнакомый этот покупатель. Леша погряз тотчас в тяжких сомнениях - картину с колье он не думал совсем продавать: она для него - всё,  что от Кати и его светлых самых надежд на их путь с ней осталось. Продать её - означало б продать свои чувства. А это уж слишком... совсем как-то... гнусно. Даже если и знать что он все-равно деньги все пустит на  то чтобы детям дарить... дарить?.. А вот это и выход. Это выход, который позволит картину отдать человеку, который в ней тоже нуждается, и не отдай которому этот холст Леша снова бы мучился чувством вины за то что "себе что-то сделал". Он просто подарит картины - все эти, что посетитель себе сейчас выбрал. Подарит - и пусть лучше польза другому от них теперь будет, а Лешке от этого - нет - одна только радость дарить, да и всё. Тогда будет более или менее терпимо. И тотчас же Леша концепцию эту своему посетителю предложил. На что тот ответил что точно хоть что-нибудь должен ему заплатить - ведь много работы ушло на создание всех этих, разных настолько, картин - это уж наверняка. Такой труд конечно же должен быть уж хоть как-то оплачен. Тут Лешку с чего-то вдруг понесло и он выложил мысли свои чуть ни все, оправдаться пытаясь: о том что и так на все деньги чего-то подарит - так что же за разница?.. Сразу подарок - без лишних трудов. А труд над картинами - это не труд, что оплачен быть должен, а труд что сам платит собой за возможность притрагиваться грязными Лешиными, в ошибках измазанными по локоть, руками к прекрасному миру искусства, который намного ещё чище, чем человеческий - но и человеческого ведь теперь он не слишком достоин - так чувствует. Поэтому не хвалить его надо, в конце концов уж, за то что он делает - а максимум позволять делать дальше, и в этом труде над собою работать. Сказал всё, что очень хотел все прошедшие дни многим людям сказать в соцсетях, но держался. Так прямо, открыто сказал, описав во всех красках - что самому даже стало опять от себя мерзко и стыдно, да тошно и жутко настолько, что разревелся на нервах при взрослом, большом человеке, как будто при маленьком, и попросил забирать поскорее картины и не стоять дальше здесь, перед ним - он не достоин теперь никого рядом из настоящих людей, раз стал недостоин жены, для которой имел он свой шанс сделать всё - но не удосужился им воспользоваться - и тем более уж не достоин хорошей оценки от мира, которая невыносима, которая хуже намного, чем если б его обвиняли теперь вместе с ним. Ещё дети - пусть рядышком будут: для них никто чуда не сделал бы может быть просто так - а он может, и сам искупает грехи свои этим, да и то - не без чувства что не имеет быть рядом какого-то права, не должен, не может и близко к ним подходить - а ко взрослым тем более. В мире детства всё тает - всё, что не понятно ребенку: а в мире больших людей снова всплывает, приходит на ум. В большом мире твои ошибки не исчезают за границами юного чистого восприятия, которое обрезает плохое с картинки, под детский формат её, чистый, подстраивая - здесь ты весь, весь...
 Мужчина, однако, так сразу и не ушел - озадаченно постоял напротив забившегося уж совсем почти в угол Алешки, попробовал поговорить с ним немножечко осторожно. И получилось. Спокойнее чуть обсудили они это всё с более религиозной, духовной, пожалуй что, точки зрения - ведь мужчина был тоже с недавнего времени верующим, как сам сказал. И вместе пришли наконец они к выводу, что всё это немножечко бред полнейший - то что Лешка себе выдумал. Разве он виноват в том что что-то не смог?.. Разве это вина? Разве в этом, и вообще, дело, правда? Вот у его покупателя денег полно. А возлюбленная постоянно с ним рядом как будто бы не в своей тарелке, уж всё равно. Он и подарками засыпает её, и по ресторанам хорошим как на работу с ней ходит, и вместе гуляют они по красивым местам - всё как будто впустую: он видит что ей с ним... ну, плохо. Она о другом чем-то думает. Или о ком-то. Так разве в деньгах тогда дело? Может быть он не умеет чего-то ещё ей дать из того что ей нужно?.. Чего-то ещё кроме денег? Стали вместе теперь уже думать о нем, о его личных проблемах - обсуждать, и всё дальше от тем, с Лешей связанных, уходить. Разговорились в конце концов так, что практически стали друзьями. Обменялись в конце номерами и договорились встречаться ещё поболтать - ведь общение у них выходило достаточно ценное для обоих. А картины теперь и действительно взять просто так согласился мужчина (по имени Даня, как выяснилось) - по-дружески. Но уже это легче и радостней было. Да и вообще - после ухода знакомого нового - Лешка почувствовал что жизнь стала проще и радостней в целом. Может быть от того что картины из дома уехали - что ему о несчастной любви его напоминали, может быть от того что исчез страх общаться с большими людьми и знакомый хотя бы один в большом мире теперь появился, а может быть от того что и чувство вины улеглось внутри чуточку. Бог исцелил его полностью уже и без того - без разговора, случившегося сегодня. Ещё, может, в первые даже минуты после прощания с Катей. Он мог бы смириться с тем что здоров и жить дальше. Но очень хотелось болеть. Слишком сильно, чтоб устоять. И болел. До сих пор. Или боялся ещё что неправильно понимает слова своего главного в мире Врача?.. И не верил Ему, получается?.. От этого, может, все беды. А вот - пришел человек, ничего ещё толком не сделал, а Леша ему и поверил. Так быть не должно. Он у Бога прощения теперь попросил за неверие это, ну или за просто... за то, в чем ещё сам не разобрался. И поблагодарил Его - радостно очень, но виновато - за то, что и после такого неверия не оставил попытки его долечить хоть другими путями - пусть не простым и понятным: словами, что сразу же были ему сказаны - но всё же прекрасными и ценными, стоящими: путями, что дали ему новый мир, новый путь, новое творчество, нового друга.
 С новым другом встречались ещё пару раз на следующей неделе. Поговорили, по городу походили, пообсуждали духовные темы и просто - житейские. Тем из Лешиной жизни почти не касались - так только, чуть-чуть. Только с связи с религиозными вопросами - там, где сказать можно было ещё раз о том что всё правильно делал он в жизни и не в чем винить себя - тогда Даня упоминал его жизнь. Больше - совсем никогда. Даже стало в какой-то момент смешно Лешке, по-доброму так - от того что как будто бы Даня психолог такой, очень тонкий, и с ним, с Лешкой, так вот работает - исподволь. Да так ему прямо о том и сказал. Посмеялись чуть-чуть вместе. А как отсмеялись - так Даня признался что, правда, психолог. И для друзей поработать бесплатно не прочь никогда - а особенно уж для тех, что картины ему даром пишет... А кстати - вот не напишет ли Лешка в подарок ему ту картину, которую он ему вкратце опишет? Тот согласился. И поблагодарил - но теперь уж без шуток. Сказал что всё сам понимал ведь - о чем, вот, они говорили не раз - что его Бог поистине  вечной, огромной любовью, как всякого на земле, любит, прощает за недочеты (тем более если раскаешься в них), что ни в чем Лешка и невиновен по правде, и что скорее его жене блудной себя теперь нужно винить, и что путь выбран им был очень верный - в искусстве: тот что остался с ним даже тогда, когда бросил его человек, на которого вовремя он не стал тратить всё своё время до капли, а чуточку оставлял и себе. Всё знал это Леша - от Бога уже внутри слышал. Но вот - порой непослушные дети земные, которые с первого раза усвоить урок не хотят - живут так на свете, что вынуждают других детей помогать им в учебе, подтягивать по программе в свободное время. Спасибо большое Даниле что захотел и помог другу Лешке с домашкой. А что за картина? Да вроде домашки ему, как раз, что-то. Для продолжения работы его над собой. Пусть напишет себя - в любом образе - хоть даже в абстрактных бесформенных пятнах - и свои все ошибки, с избыточным самоедством на этот раз связанные, тоже как-нибудь на холсте постарается запечатлеть. Пусть вложит туда все сомнения в себе и все страхи, всё чувство вины и всё самоуничижение, всё нежелание жить для себя. И подарит потом это Дане. Как будто отдаст - сама штука, конечно же, просто так не работает: ну, мол нарисовал, вот, картинку, и все с ней проблемы отдал - но морально хоть можно за делом таким поработать и, правда, освободиться от многих проблем потому только, что цель избавляться от них материализуешь и не увильнешь уже от понятной, наглядной задачи. Так Даня с клиентами часто работает - подобные тоже активности им задает. И если уж Лешка не смог всё отдать сразу Богу - всё то что, вот, гложет его до сих пор - пусть уж отдаст человеку хоть, для начала - а после и Богу опять постарается. Или уже одновременно. Даня недавно ещё начал верить, но понимает уже - только Бог в силах все те проблемы решить, что в душе у людей существуют. К Нему только стоит их, правда, нести. Только Он развязать узлы сможет, что человеческим пальцам совсем не под силу, и излечить то внутри, что врачам недоступно. Жаль что так много клиентов у Дани не верующих - а иначе он всем бы им начал советовать это. Вот Лешка попался хоть с пониманием - хоть ему это может сказать не боясь.
 В общем поговорили в их первую встречу отлично. Подарочков пару вдвоем подарили тем малышам, что встречались - сам Даня хотел это тоже попробовать и, возможно, использовать в практике. Даже почти безболезненно Лешка в кафе посидел с новым другом, и за разговором десерт съел почти что без чувства вины. Пора бы уже из него вылезать - а то скоро кожа да кости останутся. Хотя и уже, впрочем, кажется так оно в целом и есть...
 Во вторую же встречу на этой неделе - отдал уже Лешка картину. Готовенький холст с цветовыми ритмичными пятнами, что смотрелся для человека незнающего просто стильно - как интерьерная, очень приятная даже, картина - а на самом деле изображал Лешкин сложный, извилистый путь к исцелению и все его чувства на нем. Даня холстик забрал, поболтав с новым другом о всяком, и на душе у того стало даже ещё чуть светлее. Прожил ещё несколько дней с Богом радостно, раздавая игрушки, картины малюя, и даже немного гуляя по городу.
 А потом вдруг случилось совсем неожиданное. Звонок в дверь квартирки его зазвучал, и пошел открывать Лешка, руки от краски поспешнейше вытирая о влажную тряпку, но перестал вытирать, только дверь отворил. На пороге стояла она - его Катя. Глядела так странно на Лешу - так виновато и с жалостью будто, что стало не по себе. Даже подумалось на мгновение что видится просто - не может быть. Но она. Это точно она. Говорит. Настоящая. Улыбнулась. Спросила - нельзя ли зайти, поговорить? Можно... можно конечно... Когда же ей было нельзя заходить?.. Всегда можно!.. Да кажется что она и не уходила совсем никогда - вот, чуть только сейчас появилась, да сразу так показалось. Леша понесся скорей чайник ставить и тысячу раз пожалел что ещё толком не научился опять в магазины ходить и еду себе покупать - только так, самый минимум позволять научился - а было бы чем угостить сейчас Катю. Она села в кухне на стул и показалась добавленной на этот фон в фотошопе - настолько не подходила красивая женщина в дорогих украшениях и одежде к той старенькой кухне, по которой носился её бывший муж, с панической скоростью организуя на стол. Когда падал взгляд на нее - становилось так странно... диковинно даже - как так она может здесь, правда, сидеть?.. Как так она раньше, и вообще, жить могла здесь?..

- Лешь... Я не знаю с чего мне начать даже. - засмеялась с неловкою горечью Катя, - Ну... Во-первых, наверное - с того что я чувствую себя не в своей тарелке... - Леша вполне её понял - она, и правда, здесь кажется перепутавшим свое летательное средство с чужим инопланетянином, - Я... кажется к запаху красок твоих уже больше привыкла, чем к запаху денег, понимаешь?.. - улыбнулась Катюша неуверенно. И нет, Леша не понимал, остановившись на середине кухни с чайником - не позволял себе пока понимать, ведь если неправильно сразу поймет, то через мгновение больно опять станет, когда заблуждение это развеется. - Я... Леш, в общем, сегодня пришло мне уведомление о том что заявку уже рассмотрели о расторжении брака - что я подала. Можем прийти, развестись окончательно. - И правильно что не позволил сейчас себе Лешка вот так раньше времени заблуждаться... и так показалось что зазвенел в ушах крик подстреленных голубей - тех, что выпустили они с Катенькой в небо на свадьбе, а на белый костюм, что на Лешке счастливом тогда в лучах солнца блестел атласными лацканами (а сейчас вот в шкафу висит на почетнейшем месте в чехле) брызнула кровь их и всё запятнала. - Ну... и я думаю - стоит ли?.. - добавила нерешительно Катя. - Может быть... всё оставить как есть? - Один из подстреленных голубей чуть пошевелился, казалось, и с надеждою закурлыкал. - Ты знаешь... ведь происходят ещё удивительные вещи. Они ещё больше заставили, тоже, задуматься, знаешь - помимо вот этого ощущения моего... что... ну, не могу. Хочу обратно - как бы там, что ни... Ты знаешь, у нас тут чуть больше недельки назад годовщина была первой встречи с Данилкой. И он мне картину твою подарил - даже несколько. С колье, и ещё шесть штук маленьких. Я сразу узнала - что это твои. Я ведь знаю твой стиль - как ты пишешь - но Даньке пока говорить не стала... ну... зачем? Висят они в комнате у меня все - их Даня мне сам предложил повесить - и я на них каждый день, знаешь, смотрю... Каждый день думаю. Меня они очень пугали все эти дни - твои семь картин, Леш. На них... ну... не знаю... Ты никогда так ещё не писал. Нет - стиль твой, узнаваемый, но цвета... образы. Я понимаю что это новые - при мне их ещё у тебя не было. Я почему-то ужасно себя виноватой почувствовала за то, что ты так теперь пишешь. Не знаю... Мне страшно смотреть на них, Леш. И на темные - страшно, и даже на светлые. Светлые - слишком какие-то... Знаешь, как будто ты из другого уже мира пишешь. Из какого-то... высшего. И страшно - что ты уже там, а не здесь. Может быть мне просто чудилось - я ведь не знала. И не могла знать. Просто думала и на картины смотрела. Но с ними в одной комнате жить невыносимо, поверь мне. Уж слишком они... страшные. А вчера я у Даньки смотрю - в его комнате теперь ещё одна висит: тоже твоя. Я опять поняла сразу - твоя. Но она ещё как-то... страшнее. В этот раз уже прямо спросила - что за художник, не видел ли Даня его. Говорит - видел. Пришел мне картину купить к годовщине - художник понравился в соцсетях, вот и выбрал тебя - ну а там ему с ожерельем вот эта попалась - как раз как мое... А с художником, говорит, подружился - хороший такой, светлый парень, только жалко его очень. Жена от него, говорит мне, ушла - потому что он ей на хорошую жизнь заработать не смог, а теперь вот себя винит и съедает вместо нормальной еды на завтрак, обед и ужин человек. Из-за какой-то гулящей, говорит Данька, гробит заживо парень себя - уже кожа да кости и синяки под глазами, а он деньги только детям каким-то чужим на подарки спускает. Да и вообще - проблемы большие, помочь парню надо. Даня хотел у тебя чуть побольше картин купить, Леш - думал есть тебе нечего, таким ты худым ему в первый раз показался и... А ты ему тут говоришь - не возьмешь денег вовсе. Он понял что не в деньгах дело и стал хоть как мог помогать - по-другому. Иначе... Леш, ты же мне обещал не переживать?.. А я и поверила... Сама вижу теперь что обманывал. Леш, так нельзя. Так нельзя абсолютно... Да, я виновата - но что же ты меня ещё более виноватой-то делаешь?.. Леш?.. Я не ругаюсь - я просто... И... Я спросила у Даньки - как этого парня зовут. И когда он ответил - сказала: "Ты представляешь - а это мой муж... - заплакала, улыбаясь, Катюша, - Бывший почти уже муж..." Я ему всё рассказала. И говорю: "Представляешь что мы с тобой сделали?.." Знаешь... он понял. Всё понял. Он не плохой человек, Леш - он всё понимает. Он в церковь ходить стал в последнее время и часто меня туда водит - как ты, вот, водил... только, видишь ли, мало что из меня получилось толкового, не смотря на твою надо мною работу!.. - смеется Катюша, с щек смахивая, - Даже Даня - и тот, вот, уже научился, хотя только начал ещё. А я... нет. Но я буду учиться. Я постараюсь, Леш... Даня меня отпустил. Если хочешь чтоб... чтоб я вернулась - то он меня больше не держит. Он нам поможет даже, если что-нибудь нужно будет, финансово... как-нибудь... Он пообещал что меня всё равно очень любит, и будет мне помогать, хорошо, Леш?.. Так что если мне что-нибудь, вот, нужно будет, а ты мне не сможешь этого дать - я к нему обращусь, ничего. Просто мы с ним решили что... это неправильно будет - нам жить дальше вместе. И он так грешит, да и я. Мне к тебе надо, Леша, вернуться... если только ты...

- Кать?.. Ты сама правда хочешь? - узнал сразу самое главное Леша, и ожидая ответа, с которым Катюша неловко промедлила, добавил: - Или так только - для меня? Ты если для меня - то... мне и так сейчас очень... Уже хорошо. - их белые брачные голуби взмыли в душе в голубую весеннюю высь, но метались пока в нерешительности - а имеют ли право летать?..

- Я хочу, Леш. Сама поняла как хочу - без тебя, там - а вот теперь на тебя гляжу тоже, и... понимаю что... Леш... что ещё теперь больше хочу. Знаешь, я... никогда не ценила... сокровище. Оказывается... никогда по достоинству не ценила сокровище, которое у меня было. Оно не похоже, да, на обычные драгоценности - но оно ещё драгоценнее тем что оно одно в мире. Другого такого наверное нет. А драгоценности ценят ведь за то что их мало, правда?.. Леш, ты... Ты драгоценный, помни это, хорошо?.. Даже если я снова... опять... как-нибудь, что-нибудь, когда-то... Я ведь не знаю - что от себя ожидать? Вдруг... опять?.. Я не стою той роли, которую ты мне отвел, Леш - оценщика. Я не стою. Я не могу определять своим мнением - драгоценен ты или нет. Потому что я и сама, видишь, просто слепа во многом... Ты понимаешь?.. Вот даже и Даня тебя оценил, а я... я жила с тобой годы - не вот так вот как он: увидела только разок - а и то... ничего я не поняла. Даня даже - и тот понял как ты меня любишь... а мне показалось что нет. Прости - мне действительно так показалось, что ты меня... любишь, да, но не... но не совсем. Значит я просто совсем не умею ценить. Вот и все. Если б я только знала - что на самом деле всё... так, как и есть - то я бы, наверное, никогда не ушла. Но мне казалось что чуточку... чу-ууточку больше ты любишь, уж точно, искуство, чем свою Катю. И правильно - нужно тебе его больше любить. Оно с тобой, видишь, осталось - не бросило, в отличие от некоторых. Поэтому... Леш, прости. Если можешь - прости. И забудь как-нибудь это всё. Давай постараемся жить так, как прежде - ты, хочешь, рисуй, хочешь детям подарки дари - да что хочешь... А если проблемы с деньгами - так Данька поможет. Он обещал. Он... понимаешь, он тоже себя виноватым перед тобой очень чувствует. Он даже не знал что... что я - это твоя "гулящая", понимаешь?.. Он сам к тебе позже придет извиняться - сказал что придет. Только я попросила чтоб лучше сначала мы только вдвоем с тобой поговорили. Он не хотел, Леша, правда. Ты не сердись на него - он не знал... И тебе хотел лучшего, правда. Он... знаешь, с тех пор как сказала ему вчера вечером - сам не свой. Сидит в своей комнате перед картиной твоей, в никуда только смотрит. Он говорит что теперь его это проблемы - которые у тебя на холсте... ну, на этом вот - в пятнышко. Теперь он считает уже их своими, Леш. Я не знаю - что там за проблемы, про что вы с ним говорили, но... Но он правда, Леш, не хотел. Ты прости его, ладно?.. И, знаешь что? Никогда, никогда не дари мне теперь больше никаких драгоценностей, ладно?.. Я Даньку, вот, тоже так попросила - и те что он мне дарил: тоже забрать. Но он отказался. Сказал - если что пусть нам будут с тобой, на всякий случай... Но... понимаешь - я их не умею ценить. Мне они не нужны - так мне кажется. Рядом с такими как я - они потеряют свою, Леша, ценность. Одну драгоценность лишь я должна теперь - просто обязана, Леш - снова попробовать в жизни ценить. Постараться... И надеюсь что у меня это, правда, получится.