Петрович Это то, что останется после тебя

   Его можно было бы посчитать даже угрюмым - очень уж он был молчалив. Но, если уже что - то говорил, то слова его были как камень. Как он сам. Невысокий, но кряжистый. На таких, как мне всегда казалось, находится основа всей жизни. Ее опора. Он и был основой и опорой нашего предприятия, на котором мне довелось с ним познакомится.  Никто не знал его имени. Только отчество. Петрович – так все его называли на работе.

   Небольшой цех, когда - то бывший подразделением огромного завода, был в свое время приватизирован его начальником. Станки, которые было возможно продать, были проданы. Остальное оборудование просто сдано на металлолом. То, что выпускал весь завод оказалось никому не нужно. Работники, в основном, уволились раньше, как только срок задержки зарплаты перевалил за пол – года.

  Цех недолго простоял пустым. Хозяин. Теперь Хозяин, нашел ему применение через считанные месяцы. Видно, неплохие у него были связи, раз он так быстро отыскал себе нишу. И не простую.

   Ящики. Обыкновенные железные ящики, покрашенные все в зеленый цвет. Разных размеров и конфигураций. Заказов сразу на пару лет вперед. Оборудование не особо сложное. И купил хозяин его уже не новым. Работников набрал без опыта. Да и не было в нашем городке подобного производства. Пришли и старые. Те, которые еще на заводе работали.

  И среде них, старых, Петрович.  Был он в старом цеху наладчиком. А в новом встал на гильотину. Рубил металл на нужные размеры и передавал заготовки на пресса. Кроме того – он мог вдохнуть жизнь в любой станок.
 
   Сидит штатный наладчик и во всю силу легких орет матом. Ругает китайцев, сделавших этот пресс, руководство, которое купило эту рухлядь и сам пресс, который чиниться никак не хочет. Подходит Петрович:
 - Смотри – вот ЭТО от вибрации поворачивается, поэтому концевик не срабатывает. Поверни и затяни. 
Приходил Петрович на работу раньше на два часа, и прессовщики начинали работу сразу с начала смены. Уходил же он последним, проследив, что все станки выключены и погасив свет в цеху.

   Сколько ему было лет? Этого никто не мог определить. Большой разброс получался даже при внимательном наблюдении. Когда просто сидел и смотрел на тебя можно было подумать, что перед тобой 80 – ти летний старик. А когда начинал работать, то в его легких, уверенных движениях наблюдатель видел молодого человека лет 30 – ти. В общем - от 45 -ти до 60 – ти. Хозяин знал, конечно, но кто же будет такими вещами специально интересоваться.  Как, с кем и где он жил никто не знал. Все из - за его, Петровича, немногословности. Единственно, что о нем знали, это что Петрович не пьет и не очень- то жалует нынешнюю власть. Последнее было ясно из его нескольких реплик, которые он выдал в курилке.

  Мои отношения с Петровичем были вроде бы как у всех, но все же отличались. Дело в том, что я в первый раз в жизни тогда встретил человека, который так умел слушать. Вот -что такое десять минут разговора во время перекура, с человеком, который молчит? Монолог в пустоту? Но не с ним. За пол – года совместной работы я рассказал ему много такого, чего никогда не смог бы поведать даже отцу или брату. Петрович своим умением слушать развязывал мой язык не хуже «сыворотки правды». Глаза его под густыми «Брежневскими» бровями, кажется заглядывали прямо мне в душу. Я был, наверное, вдвое младше Петровича. Но он ни разу, ни словом, ни своим молчанием не намекнул мне на это, общаясь как с равным.

     В один из дождливых осенних дней Петрович умер. Умер прямо у своей гильотины. Дорубил лист, выключил станок, прилег на скамеечку, стоящую рядом, и умер.

  Нашел Петровича мастер. Он сразу понял, что с человеком что – то не то. Тот никогда не ложился на скамейку. Только присаживался, во время обеда.
     Потряс за плечо.
 - Петрович, тебе что – поплохело?
    Отсутствие реакции испугала мастера и он бросился в контору вызывать «скорую». Та приехала через пол - часа. За это время на Петровича брызгали водой, пытались привести в себя нашатырем. Собрались все, кто был в цеху. Хозяина на месте не было. Был его зам. Который разогнал всех по местам, как только прибыли медики.

    Те долго возиться не стали. Погрузили Петровича на носилки, включили сирену, и умчались. Видно, в нем еще теплилась жизнь. Но на следующий день нам сказали – не довезли. Прошел по цеху мастер. Собрал – «кто сколько может» на похороны.

   В тот же день меня вызвал к себе Хозяин.
 - Отнесешь деньги дочке Петровича, - угрюмо сказал он, и положил передо мной два конверта. – Скажешь, что это от коллектива и от предприятия. Там же все, что он заработал. Все – иди. На работу сегодня можешь не возвращаться. Спросишь – может помочь чем нужно. Адрес на конверте.

    Дом, который был указан на конверте, находился совсем рядом с заводом.
     Обычная панельная девятиэтажка. Дверь открыла мне девушка лет двадцати – двадцати пяти.
- Здравствуйте.  Я с работы вашего…, я запнулся, - отца.
- Заходите, - ответила девушка и пошла вглубь квартиры.
   Я зашел и прикрыл за собой дверь. Первое, что бросилось в глаза – книжные шкафы. Они, казалось, занимали всю квартиру. В коридоре и в большой комнате. На кухне и то весели две полки, полные книг, над столом.

  Девушка посмотрела на меня. Глаза у нее, хотя и явно заплаканные, были очень похожи на отцовские.
  - Меня Ольга зовут. Проходите на кухню. В комнате ребенок спит.
 Я тоже представился. Мы прошли на кухню, где было очень уютно. Выложив на стол конверты с деньгами, я пояснил - что это и откуда. Ольга взяла оба конверта, и так и держала их в руках все время. Спросил ее когда похороны, не нужна ли помощь.
   - Похороны послезавтра в десять. А помощь… Все уже сделано агентством. Поминки будут в кафе. Я заказала на двадцать человек. Даже сама не знаю зачем. Ведь у нас с отцом никого нет. Если сможете – придите. И товарищам на работе передайте, что бы приходили.
  - А ребенок?
-  Дочка. Ей два года. Я оставлю ее с соседкой.  – голос ее показался мне немного с хрипотцой. Так бывает, если человек болеет, или долго и безутешно плакал.
  - Конечно придем. Я думаю, с работы отпустят.

     Я попрощался и ушел. Шагая домой, не переставал думать об Ольге. Ее глаза, так похожие на отцовские, просто стояли у меня перед глазами.
    На похороны Петровича Хозяин отпустил всех. Набралось двадцать пять человек. Но после кладбища не все пошли на поминки, так что в кафе место хватило всем. Помянули как положено, немного посидели, да разошлись. Все было спокойно. Не так, как бывает -с пением, и чуть ли не с танцами. Перед тем, как уйти, я подошел к Ольге.
  - Можно, я к Вам зайду…завтра?
  - Не знаю. Мне нужно будет много дел на этой неделе сделать. Давайте в выходные.
 - Хорошо. Я обязательно приду.
 
   В ближайшие выходные я пришел к Ольге. Она познакомила меня со своей дочкой Катюшкой. Очаровательным человеком трех лет от роду. Букет роз, который я принес был назван лишним, но поставлен в вазу и водружен на середину стола. Мы попили чаю и пошли гулять. Недалеко был парк. Ходили по усыпанным жухлыми листьями аллеям. Катюшка держала меня за руку. И мне стало так уютно, так спокойно. Я что - то рассказывал. О себе, о работе, а Ольга слушала. Точно также как ее отец.

   В общем, наши встречи стали постоянными. Прошли и сорок дней по Петровичу. Помянули мы его в том же кафе, где проходили поминки.
   Однажды, я попросил Ольгу рассказать мне про своего отца. Геннадий Петрович – так его полностью звали. Она достала большой фотоальбом и две общие тетради.
 - Потом почитаешь, сказала она, отдавая тетради, - а это давай сейчас посмотрим.
-Это - мама, - сказала Ольга с легкой грустью, и погладила пальцами фотографию очень красивой женщины, похожей на нее.
  - Отец ее очень любил. Ее не стало десять лет назад.
    Поздно вечером, девчонки мои уже спали, я вышел на кухню. Поставил чайник, и пока он закипал, открыл первую тетрадь.

    Это были стихи. Переписанные не очень ровным почерком. Есенин, Мандельштам, Маяковский, Тютчев, Лермонтов. Без всякой системы, без указаний автора. Только заглавие и текст. Тетрадь исписана вся, до последнего листа. Последним было записано знаменитое стихотворение Евтушенко «Под Курском соловьи поют». При том – красными чернилами.

    Я отложил ее и открыл вторую. Она была явно старше первой. Листы по краям пожелтели. Видимо, тетрадь какое - то время лежала на солнце. Может быть на подоконнике. В ней тоже были стихи. На первых страницах такие, какие пишут практически все мальчишки. Кровь – любовь, глаза – тормоза и подобные рифмы. Но где то в середине тетради, уже изменившимся почерком, уже другие, более зрелые. Конечно, не Пушкин, но что – то было в них уже свое, индивидуальное.
    Последним было такое :
    Прости, что я забыл
    Прости, что я устал
    Прости, что счастью глупому
     Я верить перестал
     Прости, что я не бард
     Прости, что не поэт
     Прости, что некрасив
     Прости, что не атлет
     Прости, что я не тот,
     Кем я когда – то был
     Прости, что я устал
     Прости, что я забыл.

 Я закрыл тетрадь и долго сидел, уставившись в одну точку. В голове билось только – «Ушел человек, но после него осталось то, что он в жизни сделал».
    Раннее утро. Ольга спит на моей руке, от чего она ощутимо затекла. Но я, проснувшись, не шевелюсь. Боюсь разбудить. Катюша спит в своей кроватке. Жизнь продолжается.