Этюд о шашечной депривации...

Этюд о депривации, или Как я стал гроссмейстером красноречия

Всё началось с того, что меня, как говорится, припекло. Не в прямом, конечно, смысле, а в метафизическом. Сижу я в парке, вожу шашку туда-сюда, рублю поддавки у Петровича, а на душе — кошки скребут. Обычная шашечная партия перестала приносить удовлетворение. Простая победа с криком «Ты чё, лох?» уже не грела.

Петрович, заметив мою тоску, крякнул и изрёк:
— Чего скис? Или выигрывать разучился?
— Эх, Петрович, — вздохнул я, глядя на опустевшую доску. — У меня, брат, депривация.

Петрович поперхнулся дымом папиросы «Прима» и закашлялся. Он подумал, что это новая болезнь, занесённая из Китая, и машинально отодвинулся на край скамейки.

— Чего-чего? — переспросил он, подозрительно щурясь.
— Депривация, — повторил я с расстановкой. — Ощущение недостаточности удовлетворения своих шашечных потребностей. Понимаешь? Мне мало просто тебя давить. Мне нужно признание. Любовь. Чтобы зрители ахали. А у меня — сплошная депривация. Она, если затянется, может привести к депрессии, а там и до психосоматики недалеко.

Петрович был мужик простой, но хозяйственный. Услышав слово «депрессия», он понял: просто так человек из-за шашек такие термины кидать не будет. Значит, я вышел на новый уровень. Вечером он рассказал дяде Васе, дядя Васа — Косому, и к концу недели в нашем шашечном кружке у старого гастронома произошла тихая революция.

Люди больше не просто «ходили» и «рубили». Они актуализировали свой дамкообразующий потенциал. Если соперник задумывался больше минуты, ему не говорили «чё ты спишь?», а участливо интересовались: «Наблюдаю у тебя когнитивный диссонанс. Сложно верифицировать позицию?»

Самого слабого игрока, Витька-Студента, перестали называть «чайником». Теперь его величали «игроком с низким уровнем шашечной компетенции, находящимся в состоянии перманентного цугцванга». Витька сначала обижался, но потом даже загордился — звучало солидно, будто он профессор, который временно симулирует глупость.

Я же стал местной звездой. Все хотели со мной играть, чтобы послушать новую лексику. Я использовал «умные слова» не чтобы унизить оппонента, а чтобы показать тот самый гроссмейстерский уровень, который отделяет человека, просто умеющего ходить, от человека, *понимающего метафизику шашечной вселенной.

Вот, скажем, играю я с тётей Зиной. Она всегда играет агрессивно, лезет в дамки любой ценой, не думая о защите. Раньше я бы сказал: «Зина, ты дура, подставу не видишь?» Теперь же я делал ход конём (в смысле, шашкой) и мягко замечал:

— Зинаида, у вас явно выраженный синдром гипертрофированного дамочного влечения. Это приводит к когнитивному искажению оценки угроз. Вы игнорируете экзистенциальные риски своей тыловой группировки.

Тётя Зина, женщина строгая, но справедливая, растерянно поправляла бигуди:
— В смысле, ты меня сейчас съешь?
— Не «съем», а инициирую процедуру материальной компенсации за тактическую оплошность.

Она проигрывала, но уходила со скамейки не с чувством обиды, а с чувством, что только что побывала на интеллектуальном семинаре.

Я ввёл в оборот и понятие «реверсивная эмпатия» — это когда ты ставишь сопернику «вилку» (две дамки под удар) и смотришь на его мучения с чувством глубокого этического превосходства.

Главное правило, которое я вынес: главное — это не количество умных слов, а их уместность.

Однажды ко мне подошел мой заклятый враг, Гена с соседнего двора, который играл в «столбовки» и считал себя Наполеоном шашечного фронта. Он был груб и прямолинеен. Гена посмотрел на мои манипуляции с Петровичем и спросил:
— Слышь, умник, а если я у тебя выиграю, это как называется?
Я посмотрел на его позицию — классический «люлька», проигранная за пять ходов — и вздохнул.
— Гена, твоя уверенность — это классический эффект Даннинга-Крюгера в действии. Тебе не хватает метакогнитивного мониторинга, чтобы осознать глубину собственной некомпетентности. Твоя победа — это не более чем стохастическая флуктуация в хаосе случайных ходов.

Гена покраснел, подумал секунд десять, понял, что его обозвали умными словами так, что и не придерешься, и ушел в закат, бормоча что-то про «ботаников».

И вот сижу я на скамейке, окруженный благодарными слушателями. Депривация моя прошла. Потребности в любви и признании были удовлетворены сполна. Я больше не чувствовал недостатка — я стал не просто игроком, я стал нарратором шашечной реальности.

Правда, на днях я применил свой новый подход к жене. Сказал, что испытываю сенсорный голод по её фирменным пирожкам, и что их отсутствие вводит меня в состояние фрустрации высшего порядка.

Жена посмотрела на меня, медленно сняла тапок и сказала:
— Сейчас ты у меня получишь полное удовлетворение материальных потребностей этим тапком по лбу. Иди поешь, философ хренов.

Что я и сделал. Ибо главная мудрость, которую я вынес из этой истории: даже самый изощренный шашечный интеллектуал бессилен против бытовой депривации в виде ужина. Умные слова хороши в парке, но дома важнее пирожки.