Рассказ по песне Вот уже и письма перестал писать

Сергей сидел у окна своей квартиры на пятом этаже и листал старый альбом. Фотографии выцвели, но лица друзей он помнил отчётливо — до мельчайших деталей: ямочки на щеках у Сашки, шрам над бровью у Игоря, веснушки на носу у Лёшки.

Он закрыл альбом, подошёл к шкафу и достал коробку. В ней лежали письма, которые он когда;то писал домой, — неровные строчки на тетрадных листках, торопливые строки между боями. И ответы матери — аккуратные, добрые, полные надежды.

«Сынок, пиши чаще, я волнуюсь…»

«Серёженька, береги себя…»

«Возвращайся скорее, родной…»

Теперь писем не было. Ни от него, ни к нему. Он давно не писал — не мог найти слов. А потом и писать стало некому: мать не дождалась его возвращения.

Он отложил письма и подошёл к окну. За стеклом раскинулся город — спокойный, мирный, залитый вечерним солнцем. Зелёные луга, берёзы вдоль дороги, синяя лента реки. Всё такое родное, такое русское.

Но перед глазами стояло другое: чёрное небо юга, марево пустынь, раскалённая серая земля под ногами. И пот, солёный, как слёзы. И кровь — яркая, красная, слишком яркая на пыльной земле.

Воспоминание

Бой шёл уже третий час. Солнце палило нещадно, воздух дрожал от зноя, пыль забивалась в лёгкие. Сергей и его товарищи укрывались за скалой, отстреливаясь короткими очередями.

— Серёг, воды дай, — прохрипел Сашка, вытирая пот со лба.

Сергей протянул флягу. Сашка сделал глоток, закашлялся, но улыбнулся:
— Нормально, прорвёмся. Домой вернёмся, баньку затопим…

Выстрел. Сашка дёрнулся, схватился за грудь и медленно осел на землю.

Сергей подскочил к нему, перевернул на спину. Глаза друга ещё смотрели на него, но уже не видели.

— Саш… Сашенька… — прошептал Сергей, но тот не ответил.

Он остался там — на чужой земле, под чёрным южным небом. Не увидит матери, не увидит дома.

Настоящее

Сергей вздрогнул — телефон на столе завибрировал. На экране высветилось: «Газета „Вестник“». Он нажал «принять».

— Сергей Иванович, здравствуйте. Мы готовим материал к годовщине вывода войск. Не могли бы вы дать интервью? Расскажите о своих товарищах, о службе…

Голос журналиста звучал вежливо, почтительно, но у Сергея внутри всё сжалось. Память всколыхнулась, сдавила грудь, разорвала душу названиями — Кабул, Кандагар, Герат…

— Я… я не могу, — выдавил он. — Простите.

Он положил трубку и закрыл лицо руками. Перед глазами стояли лица друзей — все до единого. Словно старая фотография, она давила на совесть, жгла память.

А за окном шумел город, цвели сады, дети смеялись на детской площадке. Где;то играли в футбол, кто;то жарил шашлыки, пахло свежим хлебом. Жизнь шла своим чередом.

Но он не мог забыть. Не мог отпустить.

Прозрение

На следующий день Сергей вышел из дома и направился к парку. В кармане лежал старый блокнот с адресами — он нашёл его вчера в коробке.

Он шёл по улицам, а в голове крутились строчки:

Вот уже и письма перестал писать,
Вот уже и лица стал я забывать.
Небо юга чёрное, марева пустынь
То ли сон приснился мне, то ли быль…

Нет, не сон. Это было. Было с ним, с его друзьями, с теми, кто не вернулся. И он не имеет права забывать.

В парке он сел на скамейку, открыл блокнот и начал писать. Строчка за строчкой, имя за именем. Описывал, вспоминал, рассказывал — не для газеты, не для славы, а для себя. Чтобы память осталась живой.

Мимо пробегали дети, шелестели листья, солнце грело спину. А он писал и чувствовал, как боль понемногу отпускает, уступая место светлой грусти и благодарности.

Он не забудет. Он сохранит память о них — о тех, кто остался там, на жёсткой афганской земле. И о тех, кто вернулся, но так и не смог до конца вернуться.

Потому что пока мы помним — они живы.