Таксист 3

Пятнадцать минут

От комплекса неполноценности вызванного бедственным положением, таксисты так часто рассказывают своим клиентам о том, что в такси они работают время от времени и исключительно для души, а вообще-то они обеспеченные люди и так далее. И только ленивый сейчас не шутит на эту тему. Да… В такое время живём… Вот над такими вещами смеёмся.
Я тоже так врал своим клиентам пару раз, когда был таксистом. Припоминаю один случай. Как-то в начале двухтысячных, отвратительным, дождливым, ноябрьским, вечерком, на Преображенке меня остановил мужчина.
- Шеф, деда на Маяковку отвезёшь?
- Конечно!
Мужик без лишних разговоров вручил мне двести рублей, и помог дедушке сесть на заднее сидение. Дед был козырный, костюм, кашемировое пальто, очки в дорогой оправе, перчатки, шапка и добротный кожаный саквояж. Судя по едва уловимому аромату, дед был подшофе.
- С поминок еду.
- Соболезную – ответил я.
- Друга похоронил, лучшего.
Я с сожалением покачал головой, как китайский болванчик.
- Ты парень есть хочешь?
- Нет, спасибо.
- Меня тут снарядили в дорогу, пирожки вот с печенью, с грибами. А а это с чем? А, с картошкой! А коньяк я сам спёр со стола. – Ого, французский! – дед рассматривал бутылку с неким разочарованием – правда трёхлетний, ну да ладно…
Дед открыл бутылку, понюхал, одобрительно покивал.
- Дружище, я у тебя тут побезобразничаю, с твоего позволения?
Я безразлично развёл руками, точнее только правой рукой и одновременно пожал плечом этой же руки.
- У меня – говорю- есть раскладной стакан в бардачке, если надо, чистый.
- Давай – улыбаясь говорит дед – стакан всегда с собой, это так по нашему…
Так же как и французский коньяк под пирожки с картошкой – подумал я – и с добродушной улыбкой протянул ему стакан.
- Не могу есть на поминках, рюмку выпил ради приличия и притворился будто мне плохо, захотелось свалить оттуда поскорее.
- Понимаю, сам не люблю поминки.
- А почему? – спросил дед – просто интересно, не хочешь – не отвечай.
Готового ответа у меня не было, пришлось подумать с пол минуты.
- Думаю, я в принципе не люблю ни чего коллективного. Особенно коллективные страдания.
- Вот и он был таким же, не любил коллективы. А я не такой, просто не хочу видеть эти рожи… Есть там и глубоко симпатичные мне люди конечно, но я не могу видеть их в печали. В общем… Ай, да ладно, пожалуй и я такой же.
Дед засадил пол стакана (в уверенных его движениях прослеживалось мастерство), занюхал пирожком, который он тут же вернул в саквояж, вытер губы и руки платком, приоткрыл окно и без спросу закурил.
- Не возражаешь? – спросил он показывая мне тлеющую сигарету в зеркало заднего вида.
Я небрежно махнул рукой.
- А музыка у тебя есть?
- Нет, магнитолу спёрли, пару недель назад.
- Что-то мне грустно, ну хоть расскажи что нибудь, ты же таксист всё таки.
- Вообще-то я не таксист, так иногда выезжаю…
- Для души, развеется да? – улыбаясь спросил дед – обстановку сменить да?
- Вроде того – говорю глядя на него недобрым взглядом.
- А так чем занимаешься?
Деда заметно развезло.
- Я писатель.
- Да ну?! Где учился?
- В институте. – выдал я ёмкую заготовку, припасённую как раз для таких случаев. Этой информации – думаю – будет достаточно.
- А какой институт? - не унимается старый хрен.
- Литературный, вы что, не знаете где учатся на писателей?
Дед одобрительно покивал, выпил ещё, посмотрел задумчиво в окно, потом спрашивает:
- Литературный?
- Ладно! Нет у меня образования и что?
- Ничего. Ты знаешь, для писателя образование не главное. Главное, это желание писать.
- Вы серьёзно?
- Да, это я тебе говорю как писатель и по совместительству преподаватель русского языка и литературы.
- А я планировал, как нибудь подучиться…
- Учиться ты можешь всю жизнь, это похвально, но подумай, кому нужен образованный писатель без идей и желания писать?
- Никому.
- Вот именно. А ты больше таксист или писатель?
- Ну, если исходить из того, чем я чаще занимаюсь, то наверное таксист.
- А вот этого не надо!
- Чего?
- Сдаваться не надо, нельзя.
- К Химкам подъезжаем. Куда там дальше?
- Дальше? – Дед развязал галстук и расстегнул две верхние пуговицы на сорочке – В Тверь хочу, к моей первой жене. Повезёшь?
- Туда двести км ходу, будем за полночь…
- Ничего, она привычная.
- А по деньгам что?
- Ну?
- Тысяча рублей, думаю будет в самый раз.
- Не многовато?
- Так мне обратно пилить порожняком, да ещё в ночь…
- Ладно, поехали.

До Зеленограда ехали молча, дед то делал записи в блокнот, то сосредоточенно глядел в потолок, как будто что-то формулировал боясь потерять мысль или искал рифму, коньяк больше не пил. Муза наверное посетила – подумал я и старался поделикатнее крутить баранку.

- Послушай! – сказал дед – А вот как писатель, ты бы смог заплатить за хороший материал для романа или рассказа, как думаешь?
- А чё не заплатить, если материал стоящий?…
- Это хорошо. А кстати, в каком жанре ты творишь?
- Да я точно и не знаю как называется этот жанр, в общем проза.
- А кому подражаешь?
- Никому?
- Как так?
- Есть авторы которые мне нравятся, но я не подрожать им хочу, а стать таким же, только лучше.
- Да, здесь ты прав, хоть и заносчив, но по другому нельзя. Благородная цель. Прилавки сейчас пестрят обложками посредственных и бездарных. У них видишь ли, есть деньги на тираж и рекламу. А публика ждёт чего-то нового, желает удивляться. Так что дерзай! Когда если не сейчас? Другой жизни не будет. А какие писатели тебе нравятся?
- Чехов, Достоевский, Шукшин. Много кто…
- Нравится тебе значит про жизнь, про судьбу, про нашу сущность?
- Ну да.
- Это хорошо, а то я боялся, что ты как большинство моих учеников - детективы и фентези… Короче говоря, есть у меня для тебя кое какой материал. Готов заплатить? – Дед сверлил меня лукавым взглядом, а весёлые морщинки в уголках его глаз говорили о том, что он задумал какую-то пакость.
- Ну не знаю – включился я в игру – товар надо пощупать…
- Что он тебе девка, щупать? Давай так, я рассказываю тебе историю которая стоит, ну скажем, тысячу рублей, а ты потом сам решишь нужен тебе такой материал или нет. Если понравится то везёшь меня бесплатно, если не понравится – я плачу тебе тысячу, как договаривались. Идёт?
- А если я захочу сделать вид, что мне не понравилось?
- Ты любишь Достоевского!… Нет, ты не можешь быть бессовестным. – Дед закурил, немного помолчал, затем добавил – Если тебе не до игр или тысячу рублей за материал ты считаешь не разумной ценой, то я просто не буду рассказывать, да и забыли…
Он старательно уводил свои лукавые глазёнки, типа и не ждёт ответа. Вот же чёрт старый! Ведёт себя так, как будто у меня есть выбор. На кону дневная выручка против возможного бестселлера. А дьявол не дремлет…
- Я пас! – говорю.
Видели бы вы его физиономию, как будто в него выстрелили. Он даже рот открыл.
- Шучу! – говорю - Я в игре.
- А ты хорош… Ну ты…  Думаю Достоевскому бы ты понравился.
Дед выпил ещё пол стакана, съел пирожок, как-то неожиданно помрачнел и потирая ладони начал свой рассказ.

Рассказ деда.

- Сегодня я похоронил своего лучшего друга. Бог ты мой, с чего начать-то? Это было в начале сороковых, моей школе хорошенечко досталось от ночной бомбёжки, но радовался я не долго, через день меня перевели в другую школу. В отличии от большинства моих сверстников я был очень упитанным мальчиком, что служило поводом для издевательств, да ещё и в такое время. В новой школе меня в первый же день окрестили Плохишом. Моя мама тогда работала официанткой в гостиничном ресторане и по этому, каждое утро она давала мне с собой в школу завёрнутую в газету французскую булку с ветчиной. Я как сейчас помню тот день, на первой перемене, стою в коридоре у окна, разворачиваю свою булку и вдруг вижу, как ко мне приближается он, худой как велосипед, высокий, белобрысый, со своей улыбкой до ушей и глаза у него как у кота, один голубой, другой зелёный. Здравствуйте проблемы – подумал я тогда, теряя аппетит, а он подходит и говорит – а знаешь рыжик, что у меня есть? Смотри, это настоящий милицейский свисток, латунный! Хочешь посвистеть? А ты мне за это дашь откусить свой бутерброд…
Конечно мне хотелось посвистеть, это же такая удача. Где он его достал? Пока я бегал по коридору со свистком во рту, он слопал мою булку с ветчиной, а потом говорит – а у тебя ещё есть такой бутерброд? Я говорю – нет, но я могу завтра принести, если ты мне одолжишь свисток на день. Он тогда, хлопает меня по плечу и говорит – забери его себе, дарю, а если будешь приносить мне такой паёк каждый день, тогда тебя ни кто в этой школе не тронет, а если кто и тронет, то пожалеет, поверь мне… И я снабжал его завтраками каждый день, а он честно их отрабатывал, не давал спуску не одному моему обидчику, побеждал в драках, получал не раз по морде, но договор соблюдал неукоснительно. Мы уже тогда оба понимали, что он так яростно бросался в бой не за меня, а за бутерброд, но нам тогда было не до политесов, каждый получал своё. И кто бы мог подумать, но с таких вот меркантильных ноток, начались наши вполне прагматичные отношения, которые со временем переросли в крепкую дружбу на всю жизнь. Дружили мы семьями, дети наши дружат и внуки уже тоже дружат, в одной школе учатся… 
Ты наверняка не хуже меня знаешь, что у каждого мальчика, если он настоящий мальчик, есть много поводов прогулять школу, так как она для него тюрьма по сути. Куда веселее на улице. Там программа понасыщенней школьной. Ну ты понимаешь… Мой друг был прирождённым романтиком, бунтарём. Это был истинный Том Соер. Вот обрати внимание, на дворе сорок второй год, война, отца нет, мать с сестрой на заводе, ему тринадцать лет, что этот босяк забыл в школе?! Ты думаешь он был жаден до знаний? Кстати был, но это у него проявилось позже. А в школу он приходил в основном ради неё. Она всегда сидела у окна, а он ей любовался с задней парты. Он не скрывал своей любви и не стыдился своих чувств, таскал ей цветы, все клумбы оборвал. Остальные над ним посмеивались, правда втихаря, побаивались незамедлительных последствий. От неё ответной страсти не наблюдалось, но его это не расстраивало, главное, что ему каждый день позволялось провожать её после школы и нести её портфель, это создавало для него иллюзию неких высоких отношений, платонических и исключительно чистых. Она была его Дульсинеей. Росли они в одном дворе, там все знали что он ей не ровня, ведь она дочка такого папы! Папа у неё был директор крупного завода. Кстати её отцу он очень нравился, тот был сам когда-то таким же оборванцем. А ей он всё равно не нравился. Она была спортсменкой – пловчихой, а он – дворовой шпаной. На сколько я помню, тот учебный год он не закончил. Голод, нужда и отсутствие воспитания помогли ему связаться с плохой компанией, в следствии чего он стал меняться буквально на глазах. Сначала он заметно поправился, потом приоделся, а затем он стал менее общительным и более задумчивым. Постепенно превратился из бесшабашного балагура в этакого молчуна – мыслителя, не иначе как профессия обязывала… В общем отдалялся он по тихоньку от привычного общества, пока наконец не отдалился в Караганду, на пять лет. Дали ему восемь, но выпустили через пять. Сел он в шестнадцать лет, за убийство своего идейного товарища, который, как оказалось занимался крысятничеством из общака. Вышел он соответственно в двадцать один и сразу ко мне. Как мы тогда обрадовались, мама его хорошенечко накормила, потом он уснул, проспал два дня. Проснувшись проплакался, видимо это был необходимый эмоциональный процесс, потом он рассказал о том как, ему было тяжело, как чуть не погиб несколько раз и о том, как ему повезло в сорок девятом сидеть в одном бараке с очень интеллигентной публикой, офицерами. Там он познакомился с генералом В. В. Крюковым, который с другими офицерами сделали за пару лет из нашего озлобленного на весь мир волчонка, порядочного человека. Они научили его хорошим манерам, привили любовь к чтению, истории и шахматам. В общем, вернулся он оттуда совершенно другим человеком.
- А у неё как дела? – спросил он меня вдруг
- Да всё нормально, как обычно…
- Не замужем? – спросил он и замер
- Нет – говорю
- Ты знаешь, а я о ней так много думал, практически постоянно.
- Ну так сходи, проведай…
- Не, надо в себя прийти сначала
- Смотри, будешь медлить, действительно замуж выйдет
- Нет, теперь точно не выйдет, теперь я тут и всё будет в порядке.
К своим он по чему-то не торопился, может было стыдно, а может наоборот у него была обида какая на семью, мы не спрашивали. Он исчез не попрощавшись. Через месяц я получил письмо, в котором он писал что всё у него в порядке, рассказал как зашёл проведать своих и оттуда же его и забрали ребята из военкомата и теперь он в армии, пишет что своих так и не видел, наверно работали и с ней не случилось повидаться, мол заходил, сказали – на соревнования уехала. Просил меня передавать привет маме и ей конечно же.
Через два года его комиссовали из-за слабого сердца и наконец он вернулся.
Не знаю на сколько скучной или наоборот драматичной была её жизнь, но она к тому моменту от неё уже порядком подустала, ей хотелось чего-то надёжного, стоящего, чистого, светлого и именно в нём она видела эти качества. Как потом мне стало известно, где-то за пол года до его возвращения между ними уже пылала страсть в виде переписки и наконец они встретились, ну и не долго думая поженились. Её мамке он не нравился, да и старшей сестре тоже, по этому было принято мудрое решение жить отдельно от всех. Так спокойнее, тем более что и ей порядком поднадоела её мамаша и он не выносил менторского тона. Жизнь у них пошла, как в сказке, он работал обувщиком, она тренером в Трудовых Резервах, зарабатывали хорошо, отдыхали тоже хорошо, гуляли в парках, ходили в театры, кино, цирк, на выставки, концерты, стадионы, ужинали в ресторанах, вкусно ели и много пили. В общем, на то она и молодость. В этом вихре вечного праздника у них появилось двое дочерей с разницей в пять лет, что ни как не помешало продолжению веселья. А потом всё кончилось. Он так и не рассказал мне, что у них произошло. Я не хочу кого-то судить, но исходя из того что именно он подал на развод, было ясно, что она его сильно обидела, а были у неё на то причины или нет нас не касается, Бог судья. Она развода не дала. Тогда он уехал на Байкал, к дальним родственникам, так сказать поменял декорации. Им тогда обоим было уже под сорок. Он писал мне что устроился нормально, ремесло своё не бросил, только теперь он делал не туфли и ботинки, а таёжные унты, так-же писал что встретил хорошую женщину, жизнью доволен, бросил пить. Вообще, мне кажется, что только после развода он по зажил настоящему, а может я и не прав, возможно она здесь и не причём, скорее всего он просто начал взрослеть. Она веселиться не перестала, продолжала хлебать вёдрами жизнь, хотя, говорят попытки остановиться у неё были, правда безуспешные. Про детей он не забывал, они даже как-то приезжали к нему на лето, может даже и не раз. Дочки выросли, вышли замуж и разъехались по дальше от её веселья…
Понимаешь, не было ещё такой стрекозы, у которой лето не заканчивалось. Она умерла в сорок восемь лет от цирроза печени. Он вернулся как раз в тот день, когда её похоронили. Просто совпадение, не захочешь, а начнёшь верить во всякое. Он ни чего не знал, так сложилось, что ему пришлось срочно покинуть тайгу и вернуться, там им тогда ОБХСС заинтересовался… С поезда он заехал в детский мир, набрал для внуков два баула подарков и поехал к дочерям, там обо всём и узнал. Одна из его дочек рассказывала мне потом, что он зашёл в её квартиру и проплакал там несколько часов. К такому он был не готов. Да кто может быть готов к такому?
А жизнь, она такая! Ни кого не спрашивая продолжается, с тобой или без тебя, ей всё равно. Иногда она бывает слишком жестокой к нам, но потом всё налаживается. 
Конечно отцом года его не назовёшь, а всё же ему удалось довольно быстро наладить с дочками тёплые отношения. Потихонечку жизнь его стала среднестатистической – работа, дом, семейные праздники, отпуск… В таком спокойном ритме прошло ещё двадцать лет. Это был самый безмятежный период его жизни.

Приблизительно пол года назад мы с ним встретились на нашей остановке, надо было обсудить одно дело. Во время разговора он вдруг побелел, глядя мне за спину. Я обернулся и увидел как от перекрёстка, к нам приближалась она, точнее не она, это была её племянница, дочка старшей сестры. Она подошла к нам, поздоровалась, мы тоже поздоровались с ней, обменялись дежурными фразами, потом подошёл её автобус и она нас покинула.
- Давненько я её не видел, а ты? – спросил я
- Да пожалуй лет двадцать пять, не меньше, она тогда еще в школу ходила, а теперь ей уж лет сорок наверное…
- Надо же, она всегда была на твою похожа, а теперь прям копия.
- Скажешь тоже – неуверенно ухмыляясь ответил он, пытаясь скрыть очевидное
- Да, генофонд у них сильный… - говорю я
- Ладно, побежал я, опаздываю – крикнул он мне, запрыгивая в свой автобус.

Месяца через два он пришёл ко мне, выглядел мягко говоря не важно. Отдал внукам тортик, разделся и прошёл прямиком в мою комнату, я почувствовал запах валокордина и занервничал.
- Садись – говорю – сейчас чай принесут…
Он молча закурил.
Дочка принесла чай, поздоровалась и поспешно удалилась, почувствовав напряжённую обстановку.
- Не томи – говорю – давай, исповедуйся.
- Даже и не знаю с чего начать.
Я молча жду.
- Ты помнишь её, на остановке тогда? – спросил он.
- Я знал, что это тебя зацепит.
- Зацепило, не то слово.
- Продолжай – говорю
- Я до сих пор не могу поверить в то что это происходит со мной, такое впечатление, что прошлое мне мстит, как у этого, у Лема в Солярисе.
- Да ладно перестань – говорю – ну не преследует же она тебя?! Можно подумать – ты испытываешь чувство вины за прожитые годы.
- Да нет на мне вины, так, одни сожаления. Кажется это я её преследую.
- Брось…
- Практически не сплю последнее время, с пяти утра всё курю, чай пью – жду.
- Чего?
- Жду встречи с ней. Ты представляешь?
- Но ты же понимаешь, что это не она? Поберёг бы ты себя. Старый хрен, а всё туда же…
- Не надо грязи, ни чего такого я не преследую, побойся бога, она же ребёнок.
- Ну не ребёнок…
- Перестань. Моя уже начала волноваться, что мол на полчаса раньше выходить стал? Скоро следить начнёт.
- За чем тебе всё это? Если не для, ну сам понимаешь…
- С того момента как я её увидел на остановке, для меня нет ни чего ценнее тех пятнадцати минут.
- В смысле?
- Обычно я подходил прямо к своему автобусу, а она уезжает раньше, мы по тому и не пересекались. Помнишь мы с тобой тогда договорились пораньше встретиться? Ну вот, в тот день я и запомнил во сколько отходит её автобус. Теперь прихожу раньше обычного на пятнадцать минут, курю, смотрю на перекрёсток жду когда она выйдет из-за угла и пойдёт в мою сторону и она идёт, чёрт возьми, у неё даже походка та же.
- Но это не она!
- Она! До тех пор пока не приблизится и не поздоровается со мной, тогда она и перестаёт быть ей.
- И ты не можешь от этого отказаться?
- Пытался, трудно. В этот момент я как будто бы, не знаю как сказать.
- Свидание с собственной молодостью?
- Вроде того, только ещё сильнее.
- Как твоё сердце?
- Шалит.
- А врачи что говорят?
- Одно и то же…
Затем он перевёл разговор на другую тему, пили чай, ели торт, что-то повспоминали, смеялись. Потом я провожал его до остановки.
- Давай – сказал я – рад был тебя видеть, заходи почаще…
- Взаимно – сказал он пожимая мне руку – и ты не теряйся.
- А с этим завязывай, всё таки не мальчик.
- Постараюсь - сказал он.
Это была наша последняя встреча.

Ты знаешь, она была сегодня на поминках, сказала, что теперь она будет ездить на работу со следующей остановки, хоть до неё и дольше идти. На столько ей не приятно находиться на той остановке, где он умер.
- А ты видела его тем утром? – спросил я её
- Нет – отвечает – в тот день я не пошла на работу, приболела.
Конец истории.

- Ну что писатель – закуривая обратился ко мне дед – как тебе материал?
- Годиться – говорю – сильный.
- Берёшь?
- Беру. К Твери подъезжаем, куда дальше?
- Поехали назад, домой пора.
- А как же Тверь, жена?
- Да это я так, пошутил – говорит дед – жена меня дома ждёт, просто захотелось проветриться, люблю дорогу, успокаивает. Понимаешь?
- Понимаю.
- До Москвы не подбросишь за тысячу?