Кошачьи слезы

В старой пятиэтажке жизнь текла своим чередом. В сыром подвале первого подъезда испокон веков обитали кошки. Диковатые, с вечно настороженными глазами, они были тихими сожителями людей. Мало кто баловал их лаской, но находились две-три добрые души — одинокие старушки, которые выносили им в баночках то пустую кашу, то костлявую кильку. Кошки были довольны и этому, встречая своих кормилиц негромким урчанием.
Но Антонина, жившая на первом этаже, ненавидела этот подвальный мирок. Она была женщиной властной, строптивой, с вечно поджатыми губами. Сначала Тоня воевала с соседками:
— Развели заразу! — кричала она на весь двор. — Антисанитария, а они кошек плодят! Прикармливаете — так к себе домой берите!
Соседки крестились, вздыхали, но миски наполнять не переставали. Тогда Антонина решила действовать сама. Что только она не делала: заколачивала подвальные продухи фанерой, подсыпала в еду отраву, обливала ледяной водой котят. Сердце её было как камень — ни писк голодного животного, ни мольбы дочери Любы не трогали её.
— Мама, грех это, — тихо говорила Люба. — Они ведь Божьи твари, слова замолвить за себя не могут. Обидишь малого — Бог взыщет.
— Молчи, дура! — обрывала её мать. — Бог о людях печется, а не об этой пакости.
Но Господь поругаем не бывает. Смерть пришла к Антонине внезапно: средь бела дня, прямо на пороге той самой аптеки, она схватилась за сердце и рухнула. Секунда — и властной Тони не стало.
Наступил девятый день. Люба, изможденная поминками и слезами, забылась тяжелым сном. И видит она мать. Но не ту гордую, шумную Антонину, которой все боялись слово поперек сказать.
В сером, липком мареве стояла измученная, исстрадавшаяся женщина. Одежда на ней была в клочьях разорвана, а лицо выражало такой ужас и тоску, что у Любы захолонуло внутри. Мать стояла, прижавшись к какой-то невидимой стене, а вокруг неё — десятки кошек. Те самые, из подвала. Они не нападали, не царапали, но они сидели плотным кольцом, преграждая ей путь к свету, и смотрели на неё своими желтыми, немигающими глазами.
— Мама! — вскрикнула Люба. — Что с тобой? Почему ты здесь?
— Доченька... Люба... — голос матери был похож на шелест сухой листвы. — Помоги! Сил моих больше нет... Каждая капля воды, которую я на них вылила, теперь ледяным дождем мне на душу падает. Каждая крошка, что я у них отняла, теперь камнем на сердце лежит. Они не пускают меня, Люба! Молчат и смотрят... Все, кого я обидела, здесь стоят. Молись, дочка! Корми их, Христа ради, за меня корми! Умоли их, чтобы пропустили...
Люба проснулась в холодном поту. За окном брезжил рассвет. Не мешкая, она достала из холодильника всё, что было, купила в магазине свежей рыбы и пошла к подвалу.
Она плакала, выкладывая еду в пустые плошки.
— Кушайте, милые... кушайте, родные... Простите её, окаянную. Не ведала, что творит. Господи, прими мою милостыню за душу мамы моей, Антонины!
С того дня Люба стала главной «кошатницей» в доме. Она знала: каждый сытый кот в этом подвале — это шаг её матери из тьмы к свету. И каждый раз, когда она видела довольное мурчание, ей казалось, что там, в вечности, матери становится чуточку легче дышать.