Девочка не для зверя. Глава 3. Мелодрама

Глава 3. Не гостья, не равная

Утро пришло с безжалостной ясностью. Серый свет зимнего рассвета просачивался сквозь панорамное окно, заливая мои новые апартаменты холодным, безжизненным сиянием. Я не спала. Просто лежала на чужой, слишком большой кровати, уставившись в потолок, и пыталась вдохнуть воздух, который казался стерильным, лишенным запахов дома, жизни, своей жизни.

В семь тридцать в дверь бесшумно вошла женщина лет сорока в строгом темно-синем платье и белом фартуке. Ее лицо было непроницаемой маской вежливости.

«Доброе утро, Алиса Николаевна. Я — Лидия, буду заниматься вашими комнатами. Завтрак в девять в кабинете господина Волкова. Что вы наденете?»

Она говорила ровным, лишенным интонации голосом, подходя к гардеробу и распахивая створки. Ее движения были точными, экономичными. Она не смотрела на меня с любопытством или жалостью. Я была для нее частью рабочего процесса.

«Я.… не знаю», — выдавила я, садясь на кровати. Голос был сиплым от бессонницы.

«Господин Волков предпочитает сдержанность, — отозвалась она, не оборачиваясь, перебирая вешалки. — Это платье из кашемира. Цвет «пыльная роза». Оно подойдет».

Она вынула длинное, простое платье-футляр указанного оттенка и положила его на спинку кресла вместе с комплектом белья и колготками. Все было приготовлено, как для куклы.

«Ванная там. У вас есть час». С этими словами она вышла, оставив меня наедине с предписанным нарядом.

Это было первое правило, установленное не словами, а самим порядком вещей: ты не выбираешь, тебя одевают.

Ровно без пяти девять я стояла перед той же массивной дверью в кабинет. На этот раз я постучала. Тихий, робкий звук, потерявшийся в гулкой тишине коридора.

«Войди».

Он был за столом, не у камина. За ним простиралась стена из стекла, открывая вид на замерзшее озеро и хвойную аллею. На столе стоял ноутбук, лежали несколько папок и… скромная сумка-тоут, та самая, которую я привезла с собой. Она выглядела здесь инородным телом, жалким и выброшенным.

Матвей Волков был в черной рубашке с расстегнутым верхним воротником, без пиджака. Он изучал что-то на экране и не поднял на меня взгляд.

«Садись», — бросил он в пространство, кивнув на стул перед столом.

Я села, сложив руки на коленях, пытаясь скрыть их дрожь. На столе передо мной уже был накрыт прибор: белоснежная скатерть, фарфор, хрусталь. На отдельном подносе стояло серебряное блюдо — йогурт с мюсли, фрукты, круассан. Еда для птички в золотой клетке.

Он закрыл ноутбук и наконец посмотрел на меня. Его взгляд был таким же оценивающим, как вчера, но теперь при дневном свете я увидела в нем не просто холод, а пронизывающую, аналитическую остроту.

«Спала?» — спросил он.

«Нет».

«Привыкнешь. — Он отодвинул ноутбук в сторону. — Прежде чем мы начнем этот... совместный быт, мы обсудим условия. Устно. Чтобы не было иллюзий».

Он откинулся на спинку кресла, его пальцы слегка постукивали по полированной поверхности стола.

«Контракт, который подписал твой отец, — формальность для юристов. Реальность здесь. — Он обвел рукой кабинет, а жестом, казалось, и весь дом. — Ты здесь не гостья. Гостьям дарят цветы и предлагают чай. Ты не равная. С равными ведут переговоры. Ты здесь на моих условиях. Полностью и безоговорочно. Это аксиома. Попытки оспорить ее будут пресекаться. Жестко».

Каждое слово падало, как капля ледяной воды на кожу. Унизительно, откровенно, без прикрас.

«Каковы условия?» — спросила я, заставляя себя держать его взгляд.

«Первое. Территория. Ты свободно можешь перемещаться по своим апартаментам, этому кабинету, столовой, зимнему саду и библиотеке. Всё остальное — вне твоего доступа. Особенно мой личный этаж, кабинет безопасности и хозяйственные помещения. Попытка проникновения будет расценена как нарушение договора».

«Вы думаете, я буду шпионить?» — в голосе прорвалась горькая нотка.

«Я думаю, что любопытство — естественная черта. А я естественные черты предпочитаю контролировать. Второе. Время. Завтрак здесь в девять. Если я не здесь — завтракаешь одна. Обед и ужин — по моему усмотрению. Иногда со мной, иногда в твоих комнатах. Ты доступна с девяти утра до десяти вечера. После десяти и до девяти утра — твое личное время, если иное не оговорено».

«Оговорено… вами», — прошептала я.

«Разумеется. Третье. Общение. Персонал обращается к тебе только по необходимости. Ты не заводишь с ними дружбу, не задаешь лишних вопросов, не пытаешься вызвать жалость. Борис и Лидия — твои контакты. Всё, что тебе нужно, ты говоришь им. У тебя нет мобильного телефона. В твоих комнатах есть стационарный аппарат. Он звонит только на внутренние номера — Борису, Лидии, на кухню. И сюда, ко мне. — Он указал на телефон на столе. — Внешние линии заблокированы».

Мир сжался до размеров этого дома, этой клетки. Меня отрезали от всего, как инфекцию.

«Четвертое. Поведение. На моей территории ты ведешь себя соответственно. Без истерик, без публичных сцен, без неподчинения. Вне территории — на мероприятиях, в которых тебе предстоит участвовать, — ты играешь отведенную роль. Ты — моя спутница. Сдержанная, молчаливая, послушная. Ты не высказываешь своего мнения, если тебя не спрашивают. Не флиртуешь, не привлекаешь к себе излишнего внимания. Твое лицо — это мое отражение. Понятно?»

У меня перехватило дыхание. Я была не человеком, а маской, которую он надевал для внешнего мира.

«А если... если мне будет плохо? Если я заболею?» — спросила я, пытаясь найти хоть какую-то лазейку, признак того, что я все-таки живой человек.

«Вызовем врача. Платного, незаметного. Он осмотрит тебя здесь. Это не повод нарушать распорядок, если состояние не критическое».

Незаметный. Неприметный. Чтобы никто не узнал, не заподозрил. Чтобы не бросить тень на его безупречную, ледяную репутацию.

«Пятое. Личные границы. — Он замолчал, и его взгляд стал тяжелее, пронзительнее. — Твое тело теперь принадлежит мне. Не в буквальном смысле каждую секунду, — он заметил, как я задрожала, и в его глазах мелькнуло что-то похожее на холодное удовлетворение, — но в смысле доступа. Я решаю, когда, как и при каких обстоятельствах я к нему прикасаюсь. Ты не отказываешь. Ты не отворачиваешься. Ты не прячешься. Это основная часть нашей... сделки. Есть вопросы?»

В горле стоял ком. Мир плыл перед глазами. Это было хуже, чем я могла представить. Хуже, чем в самых темных мыслях. Он систематизировал мое рабство, разложил его по полочкам, как эффективный бизнес-процесс.

«Что... что входит в это «прикасаюсь»?» — прошептала я.

«Всё, что я захочу. От прикосновения к руке до совместной ночи. Градации будут зависеть от моего желания и твоего поведения. Чем меньше сопротивления, тем безболезненнее для тебя пройдут эти три года».

Три года. Тысяча ночей. Возможность быть трофеем не только на виду, но и в темноте. Меня тошнило.

«Я ненавижу вас», — снова сказала я, и в этот раз это прозвучало не как вспышка, а как клятва. Тусклая, отчаянная.

«Это уже было. — Он махнул рукой, как отмахиваются от надоедливого комара. — Ненависть я допускаю. Пассивную агрессию, саботаж, попытки манипуляции — нет. За них последует наказание».

«Какое?» — бросила я вызов.

Впервые за весь разговор он медленно, почти лениво улыбнулся. Эта улыбка не согрела его лицо, а сделала его еще опаснее.

«Лишение привилегий. Библиотеки, зимнего сада. Дополнительные ограничения в пространстве. Возможно, что-то более... изобретательное. Не советую проверять. Я креативен в вопросах контроля».

Он встал, подошел к окну, глядя на заснеженный парк. Его силуэт на фоне холодного света казался монолитом.

«Эти правила — не для моего развлечения, Алиса. Они для твоей же безопасности. Четкие границы, ясные ожидания. В них есть порядок. А порядок — единственное, что убережет тебя от полного разрушения здесь. Попробуй смотреть на это не как на тюрьму, а как... на строгую школу. С очень требовательным директором».

Он повернулся, и его взгляд упал на мою сумку.

«А, да. Это. — Он подошел к столу и слегка толкнул ее в мою сторону. — Ты можешь оставить что-то одно. На память. Остальное Борис утилизирует. В этих стенах нет места старой жизни. Она только будет мешать».

Последний лоскуток моего «до». Я машинально потянулась к сумке, раскрыла ее. Там было немного: фотография с родителями и Димой на море, старая потрепанная книжка стихов, которую я любила в школе, та самая иконка от няни Агафьи... и плюшевый заяц, совсем маленький, бежевый, с одним пришитым глазом. Его мне подарила бабушка, когда я была совсем маленькой. Я его никуда не брала, но в последнюю минуту, сама не знаю почему, сунула в сумку.

Рука сама потянулась к зайцу. Я вынула его, прижала к груди, пряча от его взгляда. Он казался таким нелепым и беззащитным в этой холодной роскоши, как и я сама.

Матвей Волков проследил за моим движением. Его взгляд на секунду задержался на истрепанной игрушке, но лицо не дрогнуло.

«Выбор сделан. Остальное будет уничтожено. Лидия поможет тебе освоиться с распорядком. На сегодня я тебя более не беспокою. Ты свободна».

Я встала, все еще сжимая в руке зайца. Ноги были ватными. Я повернулась и пошла к двери, чувствуя, как его взгляд прожигает мне спину.

«И, Алиса, — его голос остановил меня у порога. — Завтрак. Ты не притронулась к еде. Это тоже правило. Ты поддерживаешь силы. Я не держу в доме хрупких кукол, склонных к обморокам. В следующий раз съедай все, что положено. Это не просьба».

Я кивнула, не оборачиваясь, и вышла в коридор. Дверь закрылась за мной с тихим щелчком.

Я стояла, прислонившись к холодной стене, и смотрела на потрепанного зайца в своей руке. Он пах домом. Пах тем самым садом, бабушкой, безопасностью. И этот запах был таким чужим здесь, таким неуместным, что слезы наконец хлынули из меня — беззвучные, горькие, ядовитые.

Правила были установлены. Границы возведены. Я была не гостьей, не равной. Я была собственностью. Со строгим регламентом содержания.

И единственным бунтом, на который у меня сейчас хватало сил, были эти тихие слезы в пустом, бесшумном коридоре, да жалкий кусочек плюша, прижатый к сердцу — последний осколок мира, где правила диктовала не всепоглощающая воля Матвея Волкова.

Купить книгу можно на Литрес, автор Вячеслав Гот. Ссылка на странице автора.