Девочка не для зверя. Глава 5. Мелодрама

Глава 5. Искра неповиновения

Правило было простым и казалось бессмысленным: «Не выходить в главный холл после восьми вечера». Борис озвучил его вскользь, как техническую деталь: в это время там иногда проходили деловые встречи Волкова, и мое присутствие было «неуместным». Для меня же это было очередным произвольным ограничением, еще одним штрихом на карте моей тюрьмы, который отрезал самый короткий путь из библиотеки в мои апартаменты.

Но в тот вечер дело было не в маршруте. Дело было в книге.

Я нашла ее в самой дальней, пыльной части библиотеки — старый том в потрепанном кожаном переплете, «Стихотворения» Анны Ахматовой, издание шестидесятых годов. На форзаце чьим-то выцветшим от времени почерком было написано: «Лене, чтобы помнила. 1971». Эта надпись, это свидетельство чьей-то давней любви, дружбы, жизни — ворвались в мое сердце с такой острой, щемящей болью, что я не могла дышать. Это была не просто книга. Это был мост. Мост в мир, где люди дарили друг другу стихи и подписывали их, где у Лены и ее друга были свои тайны, свои надежды.

Я просидела с ней до самого закрытия библиотеки, до мягкого, но настойчивого напоминания Бориса, что уже без десяти восемь. Я не могла оставить книгу. Мысль, что она вернется на полку, в темноту и забвение, была невыносима. Мне нужно было забрать ее с собой. В мои комнаты. Как заложника надежды.

И самый короткий путь лежал через главный холл.

Я знала, что нарушаю правило. Но это было не вызовом ради вызова. Это был акт отчаяния. Принцип был прост: эта книга, этот клочок чужой, но настоящей жизни, важнее абсурдного запрета. Она была моей. Хотя бы на ночь.

Сердце бешено колотилось, когда я, прижимая том к груди, как щит, выскользнула из библиотеки и свернула не направо, по длинному коридору, а налево, к арке, ведущей в холл. Пространство было погружено в полумрак, освещено лишь торшерами и слабым светом от огромного окна. Никого. Тишина.

Я почти пробежала через широченное, ледяное пространство, мои шаги беззвучно тонули в ковре. Еще несколько метров — и вот он, коридор к моим комнатам…

«Алиса».

Голос прозвучал негромко, но с такой силой ледяной власти, что я замерла на месте, как кролик перед удавом. Он вышел из тени у камина, где, должно быть, сидел все это время. Матвей Волков. Не в рабочем костюме, а в темных брюках и черном свитере, который делал его фигуру еще более монолитной в полутьме. В руке у него был бокал с коньяком.

«Куда путь?» — спросил он, медленно приближаясь. Его лицо было плохо освещено, но я почувствовала, как воздух вокруг сгустился от его недовольства.

«Я… я возвращалась в свои комнаты», — пролепетала я, инстинктивно прижимая книгу еще крепче.

«По какому маршруту? Правила перемещения были доведены до тебя четко».

«Этот путь короче. Я… я устала». Голос предательски дрогнул.

Он остановился в двух шагах. Его взгляд, холодный и острый, как скальпель, перешел с моего лица на книгу, которую я пыталась скрыть.

«Что это?»

«Книга. Я взяла ее почитать».

«Покажи».

Это был приказ. Простой, не терпящий возражений. Внутри все сжалось. Отдать книгу — значило отдать последний кусочек чего-то настоящего, что я сегодня нашла. Я не двинулась с места.

Его брови чуть приподнялись. «Ты отказываешься выполнить мою просьбу?»

Это было не «просьбой». Это был ультиматум. И тут во мне что-то перевернулось. Не страх, а ярость. Тихая, отчаянная ярость загнанного в угол зверька.

«Это моя книга, — сказала я, и голос, к моему удивлению, прозвучал твердо. — Я взяла ее в библиотеке, которая, как я понимаю, входит в мою разрешенную зону. Я не повредила ее. Я просто хочу отнести ее к себе. Это не угрожает вашей безопасности, не нарушает ничего, кроме этого… этого глупого правила про холл после восьми!»

Последние слова вырвались уже на повышенных тонах. Я сама испугалась своей дерзости. Но отступать было поздно.

Наступила тишина, такая густая, что в ушах зазвенело. Я видела, как каменеет его лицо. Глаза сузились, в них вспыхнул тот самый холодный огонь, который я боялась увидеть больше всего — предвестник бури.

«Глупого правила, — повторил он медленно, отчеканивая каждый слог. — Ты позволяешь себе оценивать мои правила?»

Он сделал шаг вперед. Я инстинктивно отступила, спина уперлась в холодную мраморную колонну.

«Я… я просто хочу понять их смысл!» — выпалила я, пытаясь найти логику там, где ее не было и не могло быть. — «Что плохого в том, чтобы пройти через холл? Я никому не мешаю! Я не шпионю! Я просто хочу… хочу иметь что-то свое! Хотя бы на ночь!»

Слезы предательски навернулись на глаза, но я яростно сглотнула их. Не сейчас. Не перед ним.

Он выхватил книгу у меня из рук так быстро и резко, что я вскрикнула. Он даже не взглянул на название, его пальцы сжали старый переплет с такой силой, что послышался треск корешка.

«Твое? — его голос стал тише, но от этого только опаснее. — Здесь нет ничего твоего. Ни эта книга, ни комната, в которой ты спишь, ни платье на тебе. И уж тем более нет твоего права решать, какие правила «глупые», а какие нет. Ты нарушила запрет. Публично. И еще осмелилась его оспорить».

Он отшвырнул книгу. Она упала на ковер, раскрывшись на какой-то странице, белой и беззащитной в полутьме. Этот жест, этот акт немотивированной жестокости по отношению к неодушевленному, но такому дорогому для меня предмету, стал последней каплей.

«Верните! — крикнула я, забыв обо всем. — Это не ваша! Она… она с дарственной надписью! Она принадлежала кому-то другому, кто…, кто любил! Вы не имеете права!»

Я бросилась поднимать книгу, но его рука железной хваткой сомкнулась на моем запястье. Боль была резкой, обжигающей. Он притянул меня к себе так близко, что я почувствовала запах его кожи, коньяка, ощутила исходящее от него жаркое напряжение.

«Я имею ВСЕ права, — прошипел он, и его лицо впервые было так близко, что я увидела мельчайшие детали: морщинку у глаза, жесткую линию сжатых губ, бурю в серых глазах. — Ты куплена и оплачена, Алиса. Каждая твоя секунда здесь. Каждая мысль. Каждое неповиновение. И за каждое нарушение будет расплата».

Его ярость была сокрушительной. Она висела в воздухе, грозя разрядиться. Я ждала крика, грубого толчка, приказа о наказании пострашнее. Ждала, что он сломает мне руку.

Но вдруг что-то изменилось. Его взгляд, все еще гневный, скользнул с моего лица на книгу, лежащую на полу, на мою руку, которую он сжимал, но уже не так сильно. В его глазах, кроме гнева, промелькнуло что-то еще. Недоумение. Быстрый, аналитический интерес, как будто он столкнулся с неожиданным явлением.

Ты просто хотела иметь что-то свое, — медленно, как будто пробуя на вкус эти слова, повторил он. — Хотя бы на ночь.

Его хватка ослабла, хотя он и не отпустил мою руку. Он смотрел на меня так пристально, будто видел впервые. Будто за оболочкой купленной вещи вдруг разглядел что-то, что не вписывалось в его расчеты. Не дерзость ради самоутверждения, а отчаянную попытку сохранить крупицу личности. Принцип, основанный не на провокации, а на боли.

Он резко отпустил мою руку. Я потерла запястье, на котором остались красные отметины от его пальцев.

«Подними свою книгу», — сказал он, и его голос снова стал ровным, бесстрастным, но ярость из него ушла, сменившись холодной, настороженной наблюдательностью.

Я, не веря своим ушам, наклонилась и подняла том, бережно смахнув с него невидимую пыль. Прижала к груди.

«Этот проход через холл после восьми для тебя закрыт, — сказал он, поворачиваясь к камину и делая глоток коньяка, как будто только что обсуждал погоду. — Не потому, что это «глупо». А потому что я так сказал. Нарушишь снова — книга полетит в камин. Понятно?»

Это была угроза. Но прозвучала она уже без той первобытной ярости. Скорее, как констатация условий.

Я кивнула, не в силах вымолвить ни слова.

«Иди. И чтобы я больше не видел таких истерик из-за старого хлама».

Я повернулась и почти побежала к своему коридору, прижимая спасенную, но теперь вечно находящуюся под угрозой книгу. Уходя, я мельком увидела его отражение в темном окне. Он стоял, глядя на огонь в камине, но его поза была не расслабленной. Он был сосредоточен, словно решал сложную задачу.

Искра неповиновения, вспыхнувшая не из дерзости, а из самого сердца, не привела к немедленному сожжению на костре его гнева. Она вызвала ярость, да. Но также — искру недоуменного интереса. Как будто в идеально отлаженном механизме его контроля появилась маленькая, непредсказуемая шестеренка, которая вела себя не по правилам. И он, мастер всех правил, еще не решил — сломать ее немедленно или… понаблюдать.

Для меня же это была не победа. Это было открытие. Он мог быть безжалостным. Но он не был иррациональным. И даже в его тирании была какая-то своя, извращенная логика. А самое главное — моя боль, мое отчаяние, мое «хотеть что-то свое» … это он увидел. Не простил. Не одобрил. Но увидел.

И эта мысль была одновременно пугающей и странно обнадеживающей. В золотой клетке появилась первая, едва заметная трещина. Не в прутьях, а в абсолютной власти надзирателя.

Купить книгу можно на Литрес, автор Вячеслав Гот. Ссылка на странице автора.