Ко Дню Поэзии без здравиц

Мне снова и снова говорят, что эта ваша великая литература никого ни от чего – в законах больших чисел – не спасла. Я сам всегда считал наивным идеализмом слова Бродского, что человек, прочитавший Диккенса никого не убьёт, но сейчас сказ не об этом.

Мне совершенно чужд инфантилизм отношения к литератору любого дара: ты взрослый, умный, начитанный и талантливый – так научи нас жить и сделай Мир чище. Сами-то мы неспособны, но с тебя совсем другой спрос. Иначе твоё Искусство ничего не стоит.

Когда Боб Дилан произнёс, что он лишь почтальон, доставляющий песни, миллионы фанатов трактовали однозначно: снимает с себя личную ответственность. В том числе, за соответствия нашим ожиданиям. Не хочет быть гуру-проводником.

Совершенно верно: не хочет. А роль почтальона, собеседника, рассказчика, утешителя не устраивает ведомых. У них совершенно иной запрос: ты талант – так развлекай, исцеляй, очищай нас и Мир вокруг. Люди с ограниченными возможностями на концертах The Beatles – форма буквализма по отношению к художникам: требуются чудеса исцеления, а не диалог с собственной душой.

Такое практично-утилитарное отношение к людям Искусства не ново и приводит к неизменному выводу: художники не спасают Мир, лишь отдельные души. И забывается сказанное Бродским:

С весны не топлено, и мне
в заплесневелой тишине
быстрей закутаться в кашне,
чем сердце обнажить.
Ни своенравный педагог,
ни группа ангелов, ни Бог,
перешагнув через порог
нас не научат жить…

Это Иосиф в ссылке. Что привычно, у него возносят в цитаты не те стихи, что люблю я. И жизнь – это рутина, которой придаём смыслы только мы. Отыскивая свои маяки, чтобы уточнить личный курс.

Осознанный инфантилизм – научи, расскажи, сделай, измени по отношению к Другому приводит если не к трагедии, то к разочарованию Искусством. Ровно та же история с поиском ответов, которые произнесёт тебе некто умный. В связи с чем мне вспоминаются гениальные строки Роберта Фроста в переводе Андрея Сергеева «Ни далеко, ни глубоко»:

Берег хорош собой
И многообразней стократ,
Но бьёт о песок прибой,
И люди в море глядят.

Не видят они далеко,
Не видят они глубоко,
Но, хоть и бессилен взгляд,
Они всё равно глядят.

Наблюдайте, замечайте, чувствуйте, соразмышляйте. Как минимум, это спасает от преждевременной деменции. Вместо перекладывания ответственности на других.


******

Избранное

Из беседы Иосифа Бродского с Дереком Уолкоттом «Мы должны писать так, чтобы быть понятыми нашими предшественниками»:


Бродский: Поймав себя на поглощённости процессом сочинения, вы всякий раз — где бы вы ни были — являетесь чужим. Я очень ясно помню, как сидел у себя в комнате, в своем родном городе, в России, и писал стихи — а потом прогуливался по улицам, и люди вокруг производили на меня впечатление абсолютных иностранцев. Моё и их занятия были — как минимум в моём сознании — несовместимы. Поэтому совершенно нет разницы, когда ты обнаруживаешь себя где-нибудь в другом месте, в другой стране, среди действительных иностранцев, говорящих на ином языке. Возможно, это даже более здоровое предприятие. Если вы должны жить среди иностранцев, то пусть они будут по меньшей мере настоящими иностранцами, нежели иностранцами с вашим собственным языком, с вашей собственной культурой. Не хочу этого драматизировать, но в конечном счёте взгляды человека на поэзию, на собственный язык, на то, что поэт способен делать, что он намеревается делать, становятся, возможно, его окончательной реальностью. Остальное, пожалуй, преходяще. И тогда я отношусь к реальности телесного существования до некоторой степени бесцеремонно.


Уолкотт: Полагаю, мы оба смущены тем, что здесь находимся. Здесь присутствует некая интимность, но ощущение интимности разрушается неуместностью честного разговора о чём-то совершенно личном. Тем не менее, кто-то должен начать! То, что происходит без какой-либо особенной привязанности к любому специальному поэтическому опыту, остаётся тайной; остаётся магической, необъяснимой вещью. Несомненное освобождение от телесной оболочки, связанное с процессом стихотворения, может быть прервано чашкой кофе, телефонным звонком, но на самом деле оно не прерывается. Этого не могут объяснить даже поэты. Иногда любая попытка объяснения вызывает раздражение.


Бродский: В процессе сочинения интересно то, что при этом ты используешь одновременно все три известных человеку метода познания: 1) аналитический процесс; 2) процесс интуитивного синтеза; 3) откровение. Другими словами, ты действуешь по западному методу — в аналитической манере, и по-восточному — посредством интуитивного процесса. Твоя работа олицетворяет их слияние. При любом другом занятии ты остановишься только на одном способе действий. С этим приходит нечто весьма существенное, поскольку, обращаясь к рациональному методу, ты принимаешь на веру всю область рационального: целую цивилизацию, права человека и т.д. Если ты действуешь восточным способом, процесс синтеза становится самоотрицанием, отречением от любой практической цели в жизни, чем-то, олицетворяемым Буддой. Так что ты являешься одновременно Христом и Буддой. Другими словами, ты оперируешь всеми возможностями человеческого существования. Процесс зачастую заключается в том, чтобы смешать эти две вещи. Часто это очень произвольная смесь: ты даешь восторжествовать рациональному над интуитивным, но в следующей строке это будет совершенно наоборот. Ты не будешь настаивать на собственном голосе, поскольку, не говоря о прочем, он может звучать вульгарно! Поэтому ты используешь самоотрицание.


На фото: Бродский и Уолкотт. Нью-Йорк, начало 80-х.