Школьные хулиганские приколы

Короче, было мне тогда лет че четырнадцать, учился я в шараге одной, в самом что ни на есть спальном районе. Школа как школа: воняет тушенкой из столовки, линолеум пупырчатый, а училки все как на подбор — либо старые, которые помнят еще Ленина, либо молодые, которых мы мечтали довести до ручки. Звали меня тогда Кент. И была у нас банда — я, Димон (по кличке Хмурый, потому что вечно недовольный), и еще Тоха-Малой, который был ниже всех на голову, но зато язык у него был как бритва. Мы были не злыми, мы были креативными. Наша главная цель была — культурный отдых на скучных уроках. Чтобы скучно не было.
Первый акт был с биологичкой, тетей Зиной. Она была тушка знатная, лет шестидесяти, с бородавкой на носу и вечно орала: «Молодые люди, это вам не балаган!». И вот, купили мы на рынке самую большую резиновую куклу-младенца. Страшную, с пустышкой во рту. Ночью пролезли в класс через форточку (Тоха пролез, он у нас был компактный), и подвесили этого «ребенка» на скелете, который стоял в углу. Да не просто так, а в позе эмбриона, как в утробе.
На следующем уроке тетя Зина открывает шкаф с наглядными пособиями, чтобы достать муляж сердца, а там... этот карапуз на цепочке раскачивается и пустышкой чвякает. Тетя Зина сначала покраснела как помидор, потом побелела как мел, а потом тихо так сказала: «Кто это сделал — выходите к доске, я поставлю пять». Мы, конечно, не вышли. Но с тех пор на биологии она сидела спиной к скелету и постоянно крестилась.
Но это были цветочки.
Второй акт был с историчкой, Марь Иванной. Женщина она была строгая, но справедливая. Только вот нос у нее был как локатор — она везде чуяла, где мы курим за гаражами. Мы решили, что надо поднять ее авторитет в наших глазах. Или опустить на землю. У нас был кабинет истории на втором этаже, а прямо под окнами рос тополь. И вот, в один прекрасный солнечный день, пока Марь Иванна вышла в коридор ругаться с завучем, мы... Короче, мы привязали к ее стулу, на котором она сидела, толстую капроновую нитку. Протянули ее через весь класс, зацепили за ножку парты, а конец выкинули в окно. Димон остался внизу, держать «фас».
Заходит Марь Иванна, садится на стул, начинает нудно про королей Речи Посполитой. Мы ждем. Сигнал — Димон дергает. Ниточка, конечно, сопливая, не выдержала и лопнула, даже не дернувшись. Все пошло по пиз... не по плану, короче. Тогда мы пошли другим путем. На следующий урок мы принесли поролоновую губку, намочили ее и кинули в люстру прямо над ее столом. Попали не с первого раза, но с третьего. Люстра старая, советская, такая «тарелка». Вода начала капать. Сначала редко: кап... кап... Потом чаще. Марь Иванна сначала делала вид, что это галлюцинации, потом стала пододвигать стул. А мы сидим с лицами кирпичом. В итоге она орала: «Потоп!» минут пятнадцать, бегала с тряпкой, пока завуч не пришел. А мы помогали, чем могли — подставляли ей свои дневники под капли.
Но венец творчества, то, за что нас чуть не выпнули из школы, случилось с трудовиком, дядей Мишей. Дядя Миша был мужик конкретный, ветеран Афгана, любил столярку и не выносил, когда «пиндосы» портят инструмент. Его мастерская была святая святых. И вот Тоха-Малой, который воровал сигареты у старшего брата, решил, что надо провести «испытание огнем». У нас был старый советский телевизор «Рекорд», который валялся в подвале. Мы его на четверых затащили на третий этаж в мастерскую ночью (опять форточка, опять Тоха). Поставили его на верстак, включили в розетку и... ничего. Он не работал. Тогда мы просто скинули его с верстака. Грохот был такой, что у охранника дядя Васи сломалась зажигалка в руке от испуга.
Но главное было утром.
Дядя Миша заходит в мастерскую, а там этот «Рекорд» лежит на полу, экраном вниз, вокруг опилки, а на экране мы маркером нарисовали физиономию дяди Миши с большими ушами и подписали: «Я лох педальный». Дядя Миша посмотрел, помолчал, потом снял ремень и сказал:
— Так. Строиться.
Мы встали в струнку.
— Кто?
Мы молчим.
— Я сейчас всех по очереди выпорю, как сидоровых коз, и пойду на пенсию к чертовой матери. Кто?
И тут Хмурый, который обычно молчал, говорит:
— Дядь Миш, ну это ж не мы. Это ж... это провокация. Мы ж уважаем вас. А телевизор — это мы нашли и хотели вам в кабинет поставить, чтоб вы новости смотрели, а он сам упал. А рожа... это уже другие нарисовали, пока мы бегали за аптечкой.
Дядя Миша посмотрел на Хмурого, потом на разбитый телевизор, потом опять на Хмурого. Ремень он застегнул обратно. Вздохнул.
— Значит, аптечка?
— Ну да.
— А ну иди сюда, аптечка.
Он схватил Хмурого за шкирку, поставил к станку, взял рубанок и... начал учить его строгать доску. Целый урок. Хмурый строгал, а дядя Миша стоял над душой и орал на весь этаж: «Держи инструмент! Чувствуй дерево! А не то будешь как этот ящик!»
После того случая мы как-то приуныли. Потому что дядя Миша нас не наказал, он нас пристыдил. Он нас заставил весь месяц после уроков скоблить старую краску с парт в коридоре, а Хмурый теперь вообще в столярку записался и ходил табуретки делать на заказ.
А мы с Тохой тогда сидели на скамейке после школы, пили дешевый сок из тетрапака, и Тоха сказал мудрую вещь:
— Слушай, Кент, а может, хватит уже? А то мы тут как эти... как дебилы. Давай лучше стриптизершу на выпускной закажем?
Я тогда засмеялся, но внутри что-то екнуло. Потому что понял: настоящая жесть — это не когда тебя ругают, а когда в тебе видят человека, даже если ты ведешь себя как последний кретин.
В общем, школа — это кекс. Иногда в него плюют, иногда он сам на пол падает, но кушать-то все равно надо. А наши приколы теперь местный фольклор. Учителя, кстати, до сих пор нас вспоминают добрым, ну или почти добрым, словом. А не дай бог мы своих детей туда отдадим — я ж знаю, что мой пацан будет таким же. И тогда я пойму дядю Мишу. И ремень расстегну. Рубанок точить.