А утёр ли нос Левша англичанам?

        Иллюстрация из интернет

        Ещё в школьные годы я прочитал известное произведение Николая Семёновича Лескова «Левша», или  «Сказ о тульском косом Левше и о стальной блохе». Тогда мне это произведение понравилось главным образом  своей основной идеей – показать превосходство русских мастеров над английскими ювелирами.
        Сам Лесков (в предисловии к этому «Сказу») писал:
«… сказ о стальной блохе есть специально оружейничья легенда, и она выражает собою гордость русских мастеров ружейного дела. В ней изображается борьба наших мастеров с английскими мастерами, из которой наши вышли победоносно и англичан совершенно посрамили и унизили.»
        Эта идея хорошо ложилась на моё патриотическое сознание того времени, которое формировалось  буквально с детского садика в том плане, что наша страна – самая лучшая, самая справедливая, самая …, самая…
        Прошло время… И вот этой «самой…, самой…» страны не стало на карте Мира. А многие другие страны, над которыми мы свысока насмехались, остались и вполне неплохо себя чувствуют. Мало того, в период сложного перехода от несостоявшегося социализма к экономике с наличием частной собственности,  эти государства оказывали нам серьёзную гуманитарную помощь. Многим россиянам посредством гуманитарной помощи это реально помогало (в том числе и моей семье). Тем не менее, и теперь, спустя десятилетия, находится немало новоявленных «патриотов», которые на эту помощь смотрят свысока и снова заводят разговоры об исключительном превосходстве нашей страны практически над всеми другими государствами. 
        Но это – их дело…

        Недавно я снова прочитал «Левшу», при этом обращая внимание не только на саму идею посрамления англичан, но и на некоторые сопутствующие аспекты, прекрасно описанные Лесковым. Например - какой блоха попала в умелые руки наших мастеров, и какой она от них вышла; на быт русского мастера Левши и его товарищей по профессии и быт английских мастеров; отношение к мастеровым людям со стороны российских и английских власть имущих чиновников...

        Я решил пересказать сказку Николая Семёновича Лескова «Левша», или  «Сказ о тульском косом Левше и о стальной блохе», акцентируя внимание читателей на перечисленных выше аспектах. В своём пересказе я буду приводить отрывки из оригинального текста «Левши», беря их в кавычки.

       Итак, отправился однажды российский Государь  Александр Павлович с дружественным визитом в Англию. Хотел, как водится, себя показать и на жизнь другого народа посмотреть. Посетил он в Лондоне и кунсткамеру, где ему демонстрировали достижения английских мастеров. Уже в заключении просмотра кунсткамеры решили англичане продемонстрировать Александру Павловичу и сопровождающей его свите чиновников диковинку английских мастеров.

         Вот вошли в зал   «…рабочие в тужурных жилетках и в фартуках и держат поднос, на котором ничего нет. Государь вдруг и удивился, что ему подают пустой поднос.
        — Что это такое значит? — спрашивает; а аглицкие мастера отвечают:   
        — Это вашему величеству наше покорное поднесение.
        — Что же это?
        — А вот, — говорят, — изволите видеть сориночку?
        Государь посмотрел и видит: точно, лежит на серебряном подносе самая крошечная соринка. Работники говорят:
        — Извольте пальчик послюнить и ее на ладошку взять.
        — На что же мне эта соринка?
        — Это, — отвечают, — не соринка, а нимфозория.
        — Живая она?
         — Никак нет, — отвечают,
        — не живая, а из чистой из аглицкой стали в изображении блохи нами выкована, и в середине в ней завод и пружина. Извольте ключиком повернуть: она сейчас начнет дансе танцевать.
        Государь залюбопытствовал и спрашивает:
        — А где же ключик?
        А англичане говорят:
        — Здесь и ключ перед вашими очами.
        — Отчего же, — государь говорит, — я его не вижу?
        — Потому, — отвечают, — что это надо в мелкоскоп.
        Подали мелкоскоп, и государь увидел, что возле блохи действительно на подносе ключик лежит.
        — Извольте, — говорят, — взять ее на ладошечку
        — у нее в пузичке заводная дырка, а ключ семь поворотов имеет, и тогда она пойдет дансе...
        Насилу государь этот ключик ухватил и насилу его в щепотке мог удержать, а в другую щепотку блошку взял и только ключик вставил, как почувствовал, что она начинает усиками водить, потом ножками стала перебирать, а наконец вдруг прыгнула и на одном лету прямое дансе и две верояции в сторону, потом в другую, и так в три верояции всю кавриль станцевала.»

        Наш Государь, видимо, следуя позыву широте русской души, пропустил мимо ушей фразу «Это вашему величеству наше покорное поднесение» и тут же выпалил: 

        «Государь сразу же велел англичанам миллион дать, какими сами захотят деньгами, — хотят серебряными пятачками, хотят мелкими ассигнациями».

        Ну кто же будет отказываться, когда деньги сами в руки бегут:   

        «Англичане попросили, чтобы им серебром отпустили, потому что в бумажках они толку не знают.»

        Заодно Государь решил приобрести и футляр, в котором хранилась блоха со своим ключиком.

        «А футляр на нее был сделан из цельного бриллиантового ореха — и ей местечко в середине выдавлено. Этого они не подали, потому что футляр, говорят, будто казенный, а у них насчет казенного строго, хоть и для государя — нельзя жертвовать.»

        Видите, уважаемые читатели, блоху хотели действительно всё-таки подарить нашему Государю. Судя по всему, эта блоха была большой гордостью у англичан - раз демонстрировали ёё в самом конце экскурсии. И, тем не менее, они решили в знак уважения к российскому Государю и России такой подарок сделать.
        А вот футляр был у англичан на учёте казённого имущества, которым разбрасываться было нельзя. Интересно – а миллион рублей за блоху наш Государь из своего личного кармана выплатил?

        «— Сколько тот орех стоит, в котором блоха местится?
        Англичане положили за это еще пять тысяч. Государь Александр Павлович сказал: «Выплатить», а сам спустил блошку в этот орешек, а с нею вместе и ключик, а чтобы не потерять самый орех, опустил его в свою золотую табакерку, а табакерку велел положить в свою дорожную шкатулку, которая вся выстлана преламутом и рыбьей костью.
        Аглицких же мастеров государь с честью отпустил и сказал им: «Вы есть первые мастера на всем свете, и мои люди супротив вас сделать ничего не могут»».

        Так несчастная блоха покинула свою родину и оказалась в России, ещё и не предполагая, какая участь её ожидает.

        «Удивительная блоха из аглицкой вороненой стали оставалась у Александра Павловича в шкатулке под рыбьей костью, пока он скончался в Таганроге. Императрица Елисавета Алексеевна посмотрела блохины верояции и усмехнулась, но заниматься ею не стала. а вернувшись в Петербург, передала эту диковину со всеми иными драгоценностями в наследство новому государю. Император Николай Павлович поначалу тоже никакого внимания на блоху не обратил. Но потом один раз стал пересматривать доставшуюся ему от брата шкатулку и достал из нее табакерку, а из табакерки бриллиантовый орех, и в нем нашел стальную блоху, которая уже давно не была заведена и потому не действовала, а лежала смирно, как коченелая.
        Государь посмотрел и удивился.
        — Что это еще за пустяковина и к чему она тут у моего брата в таком сохранении!
        Придворные хотели выбросить, но государь говорит:
        — Нет, это что-нибудь значит.
        Позвали от Аничкина моста из противной аптеки химика, который на самых мелких весах яды взвешивал, и ему показали, а тот сейчас взял блоху, положил на язык и говорит: «Чувствую хлад, как от крепкого металла». А потом зубом ее слегка помял и объявил:
        — Как вам угодно, а это не настоящая блоха, а нимфозория, и она сотворена из металла, и работа эта не наша, не русская.»

        По счастью, донской казак Платов (который находился вместе с Государем Александром  Павловичем в английской кунсткамере) был еще жив. Его и призвали к Государю Николаю Павловичу за разъяснениями.

        «Вот как происходило при моих глазах в Англии,
        — и тут при ней есть ключик, а у меня есть их же мелкоскоп, в который можно его видеть, и сим ключом через пузичко эту нимфозорию можно завести, и она будет скакать в каком угодно пространстве и в стороны верояции делать.
        Завели, она и пошла прыгать, а Платов говорит:
        — Это, ваше величество, точно, что работа очень тонкая и интересная, но только нам этому удивляться с одним восторгом чувств не следует, а надо бы подвергнуть ее русским пересмотрам в Туле или в Сестербеке, — тогда еще Сестрорецк Сестербеком звали, — не могут ли наши мастера сего превзойти, чтобы англичане над русскими не предвозвышались.»
                *****   
        «Государь Николай Павлович в своих русских людях был очень уверенный и никакому иностранцу уступать не любил, он и ответил Платову:   
        — Это ты, мужественный старик, хорошо говоришь, и я тебе это дело поручаю поверить. Мне эта коробочка все равно теперь при моих хлопотах не нужна, а ты возьми ее с собою и поезжай на тихий Дон… А когда будешь ехать через Тулу, покажи моим тульским мастерам эту нимфозорию, и пусть они о ней подумают. Скажи им от меня, что брат мой этой вещи удивлялся и чужих людей, которые делали нимфозорию, больше всех хвалил, а я на своих надеюсь, что они никого не хуже. Они моего слова не проронят и что-нибудь сделают.»
                *****   
        «Платов взял стальную блоху и, как поехал через Тулу на Дон, показал ее тульским оружейникам и слова государевы им передал, а потом спрашивает:
        — Как нам теперь быть, православные?
        Оружейники отвечают:
        — Мы, батюшка, милостивое слово государево чувствуем и никогда его забыть не можем за то, что он на своих людей надеется, а как нам в настоящем случае быть, того мы в одну минуту сказать не можем, потому что аглицкая нацыя тоже не глупая, а довольно даже хитрая, и искусство в ней с большим смыслом. Против нее надо взяться подумавши и с божьим благословением.»
                *****   
        «— Мы еще и сами не знаем, что учиним, а только будем на бога надеяться, и авось слово царское ради нас в постыждении не будет»
        «Тульские оружейники ничего никому не рассказывая, принялись за дело в ужасном секрете. Сошлись они все трое в один домик к Левше, двери заперли, ставни в окнах закрыли.  День, два, три сидят и никуда не выходят, все молоточками потюкивают. Куют что-то такое, а что куют — ничего неизвестно.»

        И вот казак Платов возвратился в Тулу и велел немедленно привести к нему мастеровых, которым блоху оставил.

        «Тульские мастера, которые удивительное дело делали, в это время как раз только свою работу оканчивали. …Свистовые же как прискочили, сейчас вскрикнули и как видят, что те не отпирают, сейчас без церемонии рванули болты у ставень, но болты были такие крепкие, что нимало не подались, дернули двери, а двери изнутри заложены на дубовый засов. Тогда свистовые взяли с улицы бревно, поддели им и поволокли мастеров к Платову.»

        Платов грозно потребовал немедленно показать блоху и рассказать – какую работу они с ней сделали за истекшие две недели. Платов блоху осмотрел и ничего понять не может – как лежала блоха в скорлупе бриллиантового ореха, так и лежит.  Платов заорал на них:

        «— Что вы, подлецы, ничего не сделали, да еще, пожалуй, всю вещь испортили! Я вам голову сниму!»

        Но мастера категорически отказываются ему свою работу демонстрировать и говорят, что покажут и объяснят всё только самому Государю. Платов снова в крик:

        «— Ну, так врете же вы, подлецы, я с вами так не расстануся, а один из вас со мною в Петербург поедет, и я его там допытаюся, какие есть ваши хитрости.
        И с этим протянул руку, схватил своими куцапыми пальцами за шивороток косого Левшу, так что у того все крючочки от казакина отлетели, и кинул его к себе в коляску в ноги.
        — Сиди здесь до самого Петербурга вроде пубеля, — ты мне за всех ответишь.»
                *****   
        «Мастера ему только осмелились сказать за товарища, что как же, мол, вы его от нас так без тугамента увозите? ему нельзя будет назад следовать! А Платов им вместо ответа показал кулак — такой страшный, бугровый и весь изрубленный, кое-как сросся и, погрозивши, говорит: «Вот вам тугамент!»»

        На третий день прибыл в Петербург казак Платов с Левшой в коляске у его ног и сразу же направился к Государю. Стал рассказывать о делах в обследованной им области России. Всё надеялся, что Государь про блоху давно забыл и ничего у него за неё не спросит.
        Но не тут-то было! Государь потребовал немедленно показать - какую хитрость тульские мастера придумали. Пришлось показывать.

        «Вынесли из-за печки шкатулку, сняли с нее суконный покров, открыли золотую табакерку и бриллиантовый орех, — а в нем блоха лежит, какая прежде была и как лежала. Государь посмотрел и оказал:
        — Что за лихо!
        Но веры своей в русских мастеров не убавил, а велел позвать свою любимую дочь Александру Николаевну и приказал ей:
        — У тебя на руках персты тонкие — возьми маленький ключик и заведи поскорее в этой нимфозории брюшную машинку.
        Принцесса стала крутить ключиком, и блоха сейчас усиками зашевелила, но ногами не трогает. Александра Николаевна весь завод натянула, а нимфозория все-таки ни дансе не танцует и ни одной верояции, как прежде, не выкидывает. Платов весь позеленел и закричал:
        — Ах они, шельмы собаческие! Теперь понимаю, зачем они ничего мне там сказать не хотели. Хорошо еще, что я одного ихнего дурака с собой захватил.»
                *****   
        «С этими словами выбежал на подъезд, словил Левшу за волосы и начал туда-сюда трепать так, что клочья полетели.»

        Когда Платов бить Левшу утомился, то поволок его пред светлые очи Государева. Пусть, дескать, Левша сам за содеянное отдувается.

       «— Я тебе, такой-сякой-этакой, еще задам.
        И велел свистовым, чтобы Левше еще крепче локти назад закрутить»

        Вот предстал Левша перед самим Государём. Предстал в том виде, в каком его в Петербург доставили:

        «Идет в чем был: в опорочках, одна штанина в сапоге, другая мотается, а озямчик старенький, крючочки не застегаются, порастеряны, а шиворот разорван; но ничего, не конфузится.»
                *****   
        «Как взошел Левша и поклонился, государь ему сейчас и говорит:
        — Что это такое, братец, значит, что мы и так и этак смотрели, и под мелкоскоп клали, а ничего замечательного не усматриваем?
        — Этак, ваше величество, ничего и невозможно видеть, потому что наша работа против такого размера гораздо секретнее.
        — А как же надо?— вопросил Государь
        — Надо всего одну ее ножку в подробности под весь мелкоскоп подвести и отдельно смотреть на всякую пяточку, которой она ступает.
        — Помилуй, скажи, — это уже очень сильно мелко!
        — А что же делать, — отвечает Левша, — если только так нашу работу и заметить можно: тогда все и удивление окажется.
        Положили, как Левша сказал, и государь как только глянул в верхнее стекло, так весь и просиял — взял Левшу, какой он был неубранный и в пыли, неумытый, обнял его и поцеловал, а потом обернулся ко всем придворным и сказал:
        — Видите, я лучше всех знал, что мои русские меня не обманут. Глядите, пожалуйста: ведь они, шельмы, аглицкую блоху на подковы подковали!»

        О том, что эти мастера блоху инвалидом сделали и она теперь не то что «дансы» танцевать, а и на ножки-то свои встать не может, Государь как бы и не заметил.
        Видать, в России издавна так повелось: «Главное – красивая картинка». А реальность – дело десятое. Красивая картинка психологически всем сразу на душу ложится и хорошо запоминается. А вот реальность – она у многих весьма разная в зависимости от территории и места проживания, от достатка и от многих других факторов.

        «…Государь приказал сейчас же эту подкованную нимфозорию уложить и отослать назад в Англию — вроде подарка, чтобы там поняли, что нам это не удивительно. И велел государь, чтобы вез блоху особый курьер, который на все языки учен, а при нем чтобы и Левша находился и чтобы он сам англичанам мог показать работу и каковые у нас в Туле мастера есть.»

        Так и прибыл Левша с курьером и с обезноженной блохой в английский Лондон. Оглядеться не успел, как его уже к английским мастерам для пояснения приглашают.
   
         «Англичане Левшу сейчас хлоп-хлоп по плечу и как ровного себе — за руки.
        — Камрад, хороший мастер!
        И начали расспрашивать Левшу: где он и чему учился и до каких пор арифметику знает?
        Левша отвечает:
        — Наша наука простая: по Псалтирю да по Полусоннику, а арифметики мы нимало не знаем.
        Англичане переглянулись и говорят:
        — Это удивительно. А что же это за книга в России «Полусонник»?
        — Это книга, к тому относящая, что если в Псалтире что-нибудь насчет гаданья царь Давид неясно открыл, то в Полусоннике угадывают дополнение.   
        Англичане говорят:
        — Это жалко, лучше бы, если б вы из арифметики по крайности хоть четыре правила сложения знали, то бы вам было гораздо пользительнее, чем весь Полусонник. Тогда бы вы могли сообразить, что в каждой машине расчет силы есть, а то вот хоша вы очень в руках искусны, а не сообразили, что такая малая машинка, как в иимфозории, на самую аккуратную точность рассчитана и ее подковок несть не может. Через это теперь нимфозория и не прыгает и дансе не танцует. …
        Оставайтесь у нас, мы вам большую образованность передадим, и из вас удивительный мастер выйдет.
        Но на это Левша не согласился.
        — У меня дома родители есть.
        Англичане назвались, чтобы его родителям деньги посылать, но Левша не взял.
        — Мы к своей родине привержены, и тятенька мой уже старичок, а родительница — старушка и привыкши в свой приход в церковь ходить… Наша русская вера самая правильная, и как верили наши правотцы, так же точно должны верить и потомцы.
        — Вы нашей веры не знаете: мы того же закона христианского и то же самое евангелие содержим.
        — Евангелие, — отвечает Левша, — действительно у всех одно, а только наши книги против ваших толще, и вера у нас полнее...У нас есть и боготворные иконы и гроботочивые главы и мощи, а у вас ничего.»
                *****   
        «Он англичанам и в этих своих суждениях понравился, так что они его опять пошли по плечам и по коленям с приятством ладошками охлопывать…  Ничем его англичане не могли сбить, чтобы он на их жизнь прельстился, а только уговорили его на короткое время погостить, и они его в это время по разным заводам водить будут и все свое искусство покажут.
        — А потом, — говорят, — мы его на своем корабле привезем и живого в Петербург доставим.
        На это Левша согласился.»
                *****   
        «Взяли англичане Левшу на свои руки и пошли они Левшу водить и все ему показывать. Он смотрел все их производство: и металлические фабрики и мыльно-пильные заводы, и все хозяйственные порядки их ему очень нравились, особенно насчет рабочего содержания. Всякий работник у них постоянно в сытости, одет не в обрывках, а на каждом способный тужурный жилет, обут в толстые щиглеты с железными набалдашниками, чтобы нигде ноги ни на что не напороть; работает не с бойлом, а с обучением и имеет себе понятия. Перед каждым на виду висит долбица умножения, а под рукою стирабельная дощечка: все, что который мастер делает, — на долбицу смотрит и с понятием сверяет, а потом на дощечке одно пишет, другое стирает и в аккурат сводит: что на цыфирях написано, то и на деле выходит. А придет праздник, соберутся по парочке, возьмут в руки по палочке и идут гулять чинно-благородно, как следует.»
                *****   
           «Но вот начал беспокойно Левша скучать. Затосковал и затосковал, и говорит англичанам:
        — Покорно благодарствуйте на всем угощении, и я всем у вас очень доволен и все, что мне нужно было видеть, уже видел, а теперь я скорее домой хочу.
        Его силом не удерживали: напитали, деньгами наградили, подарили ему на память золотые часы с трепетиром, а для морской прохлады на поздний осенний путь дали байковое пальто с ветряной нахлобучкою на голову. Очень тепло одели и отвезли Левшу на корабль, который в Россию шел…»
                *****   
        «Так их и привезли до Петербурга, и расклали их на разные повозки и повезли англичанина в посланнический дом на Аглицкую набережную, а Левшу — в квартал. Отсюда судьба их начала сильно разниться»
                *****   
        «Англичанина как привезли в посольский дом, сейчас сразу позвали к нему лекаря и аптекаря. Лекарь велел его при себе в теплую ванну всадить, а аптекарь сейчас же скатал гуттаперчевую пилюлю и сам в рот ему всунул, а потом оба вместе взялись и положили на перину и сверху шубой покрыли и оставили потеть, а чтобы ему никто не мешал, по всему посольству приказ дан, чтобы никто чихать не смел. Дождались лекарь с аптекарем, пока полшкипер заснул, и тогда другую гуттаперчевую пилюлю ему приготовили, возле его изголовья на столик положили и ушли.

        А Левшу свалили в квартале на пол и спрашивают: — Кто такой и откудова, и есть ли паспорт или какой другой тугамент? А он от болезни, от питья и от долгого колтыханья так ослабел, что ни слова не отвечает, а только стонет. Тогда его сейчас обыскали, пестрое платье с него сняли и часы с трепетиром, и деньги обрали, а самого пристав велел на встречном извозчике бесплатно в больницу отправить. Повел городовой Левшу на санки сажать, да долго ни одного встречника поймать не мог, потому извозчики от полицейских бегают. А Левша все это время на холодном парате лежал; потом поймал городовой извозчика, только без теплой лисы, потому что они лису в санях в таком разе под себя прячут, чтобы у полицейских скорей ноги стыли. Везли Левшу так непокрытого, да как с одного извозчика на другого станут пересаживать, всё роняют, а поднимать станут — ухи рвут, чтобы в память пришел. Привезли в одну больницу — не принимают без тугамента, привезли в другую — и там не принимают, и так в третью, и в четвертую — до самого утра его по всем отдаленным кривопуткам таскали и все пересаживали, так что он весь избился. Тогда один подлекарь сказал городовому везти его в простонародную Обухвинскую больницу, где неведомого сословия всех умирать принимают. Тут велели расписку дать, а Левшу до разборки на полу в коридор посадить.»
                *****   
        «А аглицкий полшкипер в это самое время на другой день встал, другую гуттаперчевую пилюлю в нутро проглотил, на легкий завтрак курицу с рысью съел, ерфиксом запил и говорит:
        — Где мой русский камрад? Я его искать пойду.
        Оделся и побежал.
        Удивительным манером полшкипер как-то очень скоро Левшу нашел, только его еще на кровать не уложили, а он в коридоре на полу лежал.
        Англичанин тут и зашумел:
        — Разве так можно! У него хоть и шуба овечкина, так душа человечкина.
        Англичанина сейчас оттуда за это рассуждение вон, чтобы не смел поминать душу человечкину.
        А потом ему кто-то сказал: «Сходил бы ты лучше к казаку Платову — он простые чувства имеет»».

        Англичанин достиг Платова. Платов его выслушал и про Левшу вспомнил.

        «— Как же, братец, очень коротко с ним знаком, даже за волоса его драл, только не знаю, как ему в таком несчастном разе помочь; потому что я уже совсем отслужился и полную пуплекцию получил — теперь меня больше не уважают. А ты беги скорее к коменданту Скобелеву, он в силах и тоже в этой части опытный, он что-нибудь сделает.
        Полшкипер пошел и к Скобелеву и все рассказал: какая у Левши болезнь и отчего сделалась. Скобелев говорит:
        — Я эту болезнь понимаю, только немцы ее лечить не могут, а тут надо какого-нибудь доктора из духовного звания, потому что те в этих примерах выросли и помогать могут; я сейчас пошлю туда русского доктора Мартын-Сольского.
        Но только когда Мартын-Сольский приехал, Левша уже кончался, потому что у него затылок о парат раскололся, и он одно только мог внятно выговорить:
        — Скажите государю, что у англичан ружья кирпичом не чистят: пусть чтобы и у нас не чистили, а то, храни бог войны, они стрелять не годятся. И с этою верностью Левша перекрестился и помер.»
                *****   
        «Государю так ничего и не сказали, и чистка все продолжалась до самой Крымской кампании. В тогдашнее время как стали ружья заряжать, а пули в них и болтаются, потому что стволы кирпичом расчищены. А доведи они левшины слова в свое время до государя, — в Крыму на войне с неприятелем совсем бы другой оборот был.»

        Вот такой вариант Сказа по мотивам известного произведение Николая Семёновича Лескова «Левша» у меня получился. С тех пор много времени прошло. Про несчастную блоху все давным-давно забыли. Может быть,  она обезноженная нашими мастерами и до сих пор где-нибудь тоскливо лежит и «дансы» давно не танцует.

        Но в нашей стране до сих пор находятся люди, не читавшие реально Сказ Николая Семёновича Лескова «Левша» (или читавшие его классе в шестом), которые любят вспоминать о том «Как русские мастера англичанам нос утёрли».

        И какие они вообще нехорошие люди - эти самые всякие там «англо-саксы» и «гевропейцы». 

        То ли дело  мы - РОССИЯНЕ!!!

        Да, уж...

        Похоже, что мы опять "Самые...   Самые..."

        Такое уже бывало в Истории России.

        И мы хорошо помним - чем это всегда заканчивалось.

        Но мы опять хватаемся за прежние лозунги: "Можем повторить!"

        Пока мы всё повторяем - Мир стремительно развивается и он может в недалёком будущим совсем потерять нас из виду со всеми нашими закидонами.


        P.S. Главной и единственной целью настоящей публикации является предоставить возможность россиянам, слышавшим, или употребляющим присказку о том «Как русский Левша английскую блоху подковал»  знать не понаслышке, а иметь более полную информацию об истории создания «Сказа» про эту самую блоху и образе жизни русских и английских мастеров того времени.
        При этом знать не от меня, а от первоисточника этого «Сказа» - Николая Семёновича Лескова. Николай Семёнович был безусловным патриотом своей Родины. И он действительно хотел создать произведение, посрамляющее английских мастеров и возвеличивающее россиян. Но писательский талант и честь российского дворянина не позволили ему уйти в «ура-патриотизм». Он  изложил слышанную им историю о блохе в том виде, как она ему досталась.
        Что блоха, на самом деле, в результате её модернизации талантливыми, очень умелыми, но абсолютно безграмотными, не знающими ни математики, ни физики российскими мастерами, стала инвалидом первой группы. Она не то, что танцевать, или ходить, она на ножки-то свои больше встать никогда не могла. И только усиками бедная блоха была способна выражать своё возмущение над таким варварским вмешательством в её личную жизнь.
        Не мог Николай Семёнович пройти и мимо описаний условий жизни и работы российских и английских мастеров. Не мог не показать существенную разницу в отношении к ним со стороны властей.
        Так что из этого «Сказа» не только цитировать один его фрагмент нужно, но и подумать о том, что составляет главную его суть.
        Так я думаю.