Правило третьей тарелки

Пролог

Все великие режиссеры умирают либо молодыми, либо забытыми, либо от руки неизвестного отравителя во время читки собственного сценария. Аркадий Борисович Цаплин, сорокапятилетний гений с больной печенью и не менее больными амбициями, надеялся, что его минует чаша сия. Его минула чаша, но не минула тарелка.

Он мечтал снять большое кино. Не просто большое, а Очень Большое Кино. Про любовь, про войну, про космос, про то, как балерина полюбила тракториста, а потом их обоих похитили инопланетяне, но они сбежали и организовали фермерское хозяйство на Марсе. Бюджет такого кино предполагался где-то между ВВП небольшой европейской страны и стоимостью годового запаса «Колы» для Аркадия Борисовича.

Но продюсеры, эти бездушные скопидомы, денег не давали. «Аркадий, — говорили они, — твой сценарий — это восемьдесят пять смен, шесть павильонов и натурные съемки в Антарктиде. Мы не Голливуд, мы с миру по нитке собираем». Поэтому Цаплин пошел на гениальный компромисс. Он решил снять большое кино в одной локации. В собственном доме.

— Это же «Гнездо глухаря»! — вещал он своей съемочной группе, собравшейся на кухне. — Камерность! Психологизм! Десять человек в замкнутом пространстве! У каждого скелет в шкафу, и каждый хочет убить другого! Это же Шекспир, только без дурацких балконов и с нормальным водопроводом!

Группа — оператор Коля, звукорежиссер Света, художница по костюмам Инночка, ассистентка Майя и второй режиссер Гоша (которого все звали просто «Гога») — сидели за огромным дубовым столом, уставленным тарелками с бутербродами. Сегодня мама Цаплина, Людмила Петровна, уехала к сестре в Тверь, но перед отъездом настряпала еды на неделю вперед, словно готовилась к осаде Ленинграда. Холодец, винегрет, котлеты, пирожки — все это источало аромат сытой и спокойной жизни, в которой искусство подождет.

— Ага, — хмыкнул Гога, нервно теребя сценарий. — Десять человек. А нас, Аркадий Борисович, шесть, включая вас. И бюджет — три копейки и твоя рассрочка в «М.Видео».

— Не будь занудой! — отмахнулся Цаплин. — Гениальность в ограничениях! Ладно, я сейчас, руки помою с дороги. Читайте пока свои роли, репетируйте!

Он вышел из кухни, оставив группу наедине с Людмилы Петровны пирожками и собственными мыслями.

Часть 1

Аркадий Борисович никогда не был чистюлей, но мытье рук у него превращалось в ритуал. Он тер их с мылом минут пять, глядя в запотевшее зеркало и представляя, как завтра начнутся съемки. Как камера Коли выхватит крупным планом глаза Гоги, когда тот будет произносить монолог предателя. Как свет ляжет на Инночкин эскиз. Как...

Он вышел из ванной и замер. В коридоре было подозрительно тихо. Из кухни доносился странный, какой-то ватный гул, словно звук застрял в киселе.

— Начали без меня, что ли? — пробормотал Цаплин, толкая дверь кухни.

Картина маслом: вся группа сидела вокруг стола, но никто не читал сценарий. Они смотрели в одну точку. А именно — на него. Точнее, на место за столом, которое он занимал. Там, развалившись на стуле и свесив голову на грудь, сидел... он. Аркадий Борисович Цаплин собственной персоной. И лицо у него было синим, как дорогой французский сыр с плесенью.

— Твою ж дивизию, — выдохнул Коля. — Он уснул, что ли?
— Он посинел, — прошептала Света, звукорежиссер с идеальным слухом, уловившая отсутствие дыхания. — Так не спят.
— Может, ему плохо? — Инночка прикрыла рот ладошкой. — Надо «скорую»!
— Поздно, — констатировал Гога, самый хладнокровный из всех. Он подошел, пощупал пульс на шее синего двойника и отдернул руку, словно обжегся. — Он не дышит. Аркадий Борисович... того.

Цаплин-первый, стоящий в дверях, поперхнулся воздухом.

— Чего «того»? Как это «того»? Я вот он! Я стою! Гога, ты с ума сошел?

Но Гога его не слышал. Никто его не слышал. Майя, ассистентка, тихо завыла, уткнувшись в салфетку. Коля схватил камеру. Не для того, чтобы звонить, а просто по привычке — он всегда её носил на шее. Инночка истерично хихикнула.

— Это всё пирожки! — вдруг выпалила Света. — Людмила Петровна хотела его убить!

— Не говори ерунды, — отрезал Гога, хотя рука его дрогнула. — Мы все их ели.

Цаплин подошёл к столу. К своему телу. Сел на соседний стул. Посмотрел на своё синее лицо. Глаза у трупа были полуоткрыты и смотрели в никуда. В сценарий, лежащий на столе.

— Я... я умер? — спросил он у Гоги.

Гога смотрел прямо сквозь него.

— Вот чёрт, — тихо сказал Аркадий Борисович. — А я даже не чихнул.

Тут он заметил свою тарелку. Она стояла перед трупом. Пустая. Рядом валялась вилка. И тут Цаплин вспомнил. Когда он вернулся из ванной... он же сел и съел всё, что там было. Винегрет с котлетой. Он жевал, слушал, как Гога ныл про бюджет... А потом... потом накатила страшная усталость. Словно его накрыло тяжёлым одеялом. И всё. Больше ничего не было.

«Тарелка была отравлена, — медленно, словно пробуждаясь, подумал он. — Пока я мыл руки, кто-то... Но как? Я же не сразу сел? Я сначала... А, нет. Сначала я подошёл к окну, посмотрел на свою машину... Да, точно. Минута прошла. Этого времени хватило. Кто-то подсыпал яд именно в мою тарелку. Потому что на остальных-то живы!»

Его осенило. Его УБИЛИ!

— Гога! — закричал он, вскакивая. — Это убийство! Смотри! В моей тарелке был яд!

Он попытался схватить Гогу за плечо, но его рука прошла сквозь Гогино плечо, как сквозь голограмму. Прошла насквозь. Цаплин отдёрнул руку. Посмотрел на свои ладони. Они были обычными. Только слегка прозрачными. Как у экстрасенса из дешёвого шоу.

— Охренеть, — констатировал он.

Правило новой реальности №1: Тебя никто не видит, кроме кота.

Кот Борис, рыжий облезлый монстр с наглой мордой, сидевший на холодильнике, вдруг повернул голову и уставился прямо на призрака Цаплина. Он не шипел, не выгибал спину, он просто смотрел с выражением «Ну что, допрыгался, режиссёр хренов?». Потом зевнул и отвернулся. Коту было плевать на драмы. Кот хотел есть.

— Борька! Боря, друг! Ты меня видишь? — взмолился Цаплин. — Скажи им, что я тут! Ну, мяукни как-нибудь!

Кот дёрнул ухом и начал вылизывать лапу.

Часть 2

Тем временем на кухне нарастала паника, переходящая в истерический оргазм следствия.

— Нельзя трогать тело! — заявил Гога, чувствуя себя внезапно главным. — Это место преступления! Надо звонить в полицию.
— А может, не надо? — робко предложила Майя, вытирая слёзы. — Скандал же... Проект закроют... Может, скажем, что он уехал?
— Куда уехал? — Коля ткнул камерой в сторону синего лица. — В Магадан на экскурсию? Он синий, Майя! Синий и не дышит. Это как-то сложно объяснить сотрудникам МВД.
— А что мы скажем полиции? — Света взяла себя в руки. — Что мы пришли читку делать, поели пирожков, а режиссёр взял и умер? Нас же всех заметут.
— Нас и так заметут, — философски заметил Гога. — Но если мы не вызовем полицию, нас заметут за сокрытие.
— А может, это несчастный случай? — Инночка с надеждой посмотрела на холодец. — Может, он подавился?
— Чем? — Гога указал на пустую тарелку. — Винегретом? Винегрет — это гарнир, а не кость. От винегрета не синеют. Это яд. Кто-то из нас его отравил.

В кухне повисла тишина. Десять секунд все смотрели друг на друга.

— Я?! — возмутился Коля. — Да я вообще веган! Почти. Я бы никогда не стал портить еду животного происхождения!
— А я вообще на диете! — пискнула Майя. — Я даже не притрагивалась!
— Я тоже не притрагивалась! — подхватила Инночка. — У меня аллергия на лук!
— Света, ты ела? — спросил Гога.
— Ела, — призналась Света. — Пирожок с капустой. Но он из другой тарелки. Вон, с краю.
— Значит, отравлена была только тарелка Цаплина, — подвёл итог Гога. — Кто-то знал, что он сядет на своё обычное место. И подсыпал яд именно туда, пока он мыл руки. У нас было на это минут пять.
— Это не я! — заявили все хором.
— Значит, убийца — кто-то из нас, — Гога обвёл всех тяжёлым взглядом. — И он здесь.

Аркадий Борисович, который всё это время бегал между ними, размахивая руками и крича: «Да посмотрите же на меня! Это Гога! То есть не Гога, Гога не убийца, он нытик, но не убийца! Это Света! Нет, Света не могла, она звукорежиссёр... Майя? Инночка? Да кому я перешёл дорогу?!» — наконец остановился. Его никто не слышал. Абсолютно.

Он подошёл к столу. Попытался взять пустую тарелку, чтобы понюхать её. Рука прошла сквозь фарфор. Тогда он сунул нос прямо в тарелку. Никакого запаха. Вообще никакого. Призраки, видимо, не ощущают запахов. Или ощущают, но очень избирательно.

— Ладно, — сказал он сам себе. — Раз меня никто не видит, я сам проведу расследование. Я же режиссёр! Я умею мотивировать персонажей!

Он начал ходить вокруг стола, внимательно разглядывая лица. Гога нервно крутил в руках сценарий и делал вид, что руководит процессом. Коля снимал всё подряд на камеру. Света сидела с каменным лицом, уставившись в одну точку. Майя тихо плакала в салфетку. Инночка красила губы перед маленьким зеркальцем — даже убийство не повод выглядеть плохо.

И тут Цаплин заметил кое-что странное. На полу, под столом, прямо возле ножки его стула, лежал маленький смятый бумажный шарик. Он явно выпал из чьего-то кармана.

— Ага! — обрадовался Цаплин. — Улика!

Он нагнулся и попытался поднять шарик. Рука снова прошла сквозь бумагу. Цаплин чертыхнулся. Тогда он попытался подуть на шарик, чтобы он покатился. Ветра не было. Цаплин был бестелесен.

— Как же так? — простонал он. — Я умер, я хочу узнать, кто меня убил, а я даже бумажку поднять не могу!

Он посмотрел на Гогу. Гога стоял в двух метрах от шарика и спорил с Колей о том, нужно ли переворачивать тело.

— Гога! — закричал Цаплин, подбегая к нему. — Гога, смотри под стол! Там улика!

Он прыгал перед Гогой, размахивая руками. Гога чесал нос и не смотрел вниз.

Тогда Цаплин решил действовать точечно. Он подошёл к Гоге сзади и, собрав всю свою призрачную волю, изо всех сил толкнул его в спину. Гога пошатнулся, сделал шаг вперёд и наступил прямо на кота Бориса, который как раз решил прогуляться под столом в поисках крошек.

— Ай! — заорал кот дурным голосом, взметнувшись в воздух.
— Твою мать! — заорал Гога, теряя равновесие и хватаясь за скатерть.

Скатерть съехала, тарелки жалобно звякнули, холодец гулко шлёпнулся на пол, а Гога рухнул на колени, успев выставить руки. И уткнулся носом прямо в смятый бумажный шарик.

— Что за... — он машинально сгрёб шарик в ладонь и развернул.

На клочке бумаги шариковой ручкой было коряво написано: «А.Б. — 2 капсулы. Не перепутай тарелку. Смотри, винегрет с котлетой».

— Охренеть, — выдохнул Гога.
— Что там? — подскочила Света.

Гога молча протянул ей записку. Цаплин, стоящий над ними, возликовал:

— Да! Есть! Я смог! Я — призрак-супергерой! Теперь вычислим гада!

Света прочитала, побледнела и посмотрела на Инночку. Инночка замерла с помадой у губ.

— Инна, — голос Гоги стал жёстким. — Это твой почерк?
— Мой, — неожиданно спокойно ответила Инночка. — И что? Это я писала список продуктов для Людмилы Петровны перед её отъездом. Там было: «А.Б. — 2 пачки масла. Не перепутай тарелку. Смотри, винегрет с котлетой готов». Я просто сократила «Аркадий Борисович». А кто-то вырвал кусок и использовал как шпаргалку для убийства.
— Кто вырвал? — Гога обвёл всех взглядом.

И тут Цаплин заметил, как Майя, ассистентка, которая только что плакала, незаметно сунула руку в карман своих широких штанов. Что-то звякнуло. Пузырёк?

— Майя! — закричал Цаплин. — Обыщите Майю!

Он подлетел к Майе и начал дуть ей в ухо. Майя дёрнулась, почесала ухо, но руку из кармана не вынула. Тогда Цаплин пнул стул, на котором она сидела. Стул даже не качнулся. Призрачная энергия кончилась.

— Слушайте, — вдруг сказал Коля, который снимал всё это на камеру. — А давайте мы сами снимем кино? Прямо сейчас. Про то, как мы ищем убийцу нашего режиссёра. Это же гениально! Документалка! «Убийство в „Гнезде глухаря“»! Натурные съёмки, настоящие эмоции, труп в кадре — такое Канны любят!
— Коля, с ума сошёл? — осадила его Света. — У нас тут труп, а он про Канны.
— А что? — вмешался Гога, и в глазах его загорелся огонь. — Аркадий Борисович всю жизнь мечтал снять большое кино. Так пусть оно будет про него. Про то, как его убили. Он бы оценил.
— Точно! — подхватила Инночка, забыв про убийцу. — Я могу костюмы всем подобрать! Гога, ты будешь детективом, я — роковой женщиной, Коля — оператором...
— Я уже оператор! — обиделся Коля.
— А я буду жертвой! — пискнула Майя, и все посмотрели на неё с подозрением.

Цаплин, стоящий посреди этого балагана, развёл руками:

— Ну, спасибо, ребята. Убили — и снимаете. Хотя... идея-то неплохая. Кино в одной локации, в моём доме, с моим трупом. Только я хотел снимать, а не быть натурой.

Часть 3

Группа засуетилась. Коля включил камеру на запись и начал давать указания:

— Света, проверь звук! Гога, стань вон туда, к окну, ты будешь вести расследование. Инночка, сядь за стол и делай вид, что ты подозреваешь всех. Майя, не плачь, это не киношный план — от слёз размазывается тушь.
— Я не киношный план, я реально плачу! — всхлипнула Майя, но тушь всё же промокнула.
— Так, стоп! — скомандовал Коля. — Нам нужен зловещий план. Проезд камеры вдоль стола. Все смотрят на труп. Готовы? Мотор!

И тут случилось невероятное. Аркадий Борисович, стоящий рядом с Колей, вдруг почувствовал странную вибрацию. Камера работала, и её объектив, словно магнит, тянул его к себе. Цаплин сделал шаг вперёд и... увидел себя на маленьком экране камеры.

Не своё синее тело на стуле, а себя. Нынешнего. Прозрачного, но вполне различимого. Он стоял рядом с Колей и смотрел в объектив.

— Коля! — заорал Цаплин. — Ты меня видишь? На экране!

Коля, естественно, его не услышал. Но когда он повернул камеру, чтобы снять крупный план Гоги, на экране мелькнул размытый силуэт у окна.

— Что за хрень? — пробормотал Коля, глядя на плэйбэк. — Блик какой-то.
— Дай посмотреть! — Света подбежала к нему.

Они вместе уставились в экран. Цаплин, поняв, что его видит только техника, встал прямо перед объективом и помахал рукой.

— Охренеть! — выдохнула Света. — Там... там кто-то есть.
— Глюки, — отмахнулся Гога. — Камера перегрелась.
— Нет, — сказала Света. — Это... это Аркадий Борисович.

Цаплин чуть не заплакал от счастья. Наконец-то!

— Да, это я, дурында! Скажи им, что Майя что-то прячет в кармане!
— Он машет, — прошептала Инночка. — Он хочет нам что-то сказать.
— Это же спиритизм! — Майя перестала плакать и с интересом уставилась на экран. — Мы можем с ним поговорить!
— Как? — Коля почесал затылок. — Он же не говорит.
— Давайте задавать вопросы, — предложила Света. — Если это он, пусть покажет «да» или «нет». Например, пусть подпрыгнет.

Цаплин подпрыгнул. На экране его призрак подскочил, как мячик.

— Есть контакт! — заорал Коля. — Это же сенсация! Первое в мире документальное кино с призраком!
— Спроси его, кто убийца! — потребовал Гога.
— Аркадий Борисович, — обратилась к экрану Света. — Кто вас убил? Если это Майя, подпрыгните два раза.

Цаплин посмотрел на Майю. Майя сжалась. Он подпрыгнул один раз. Потом ещё один. Два. Нет, он хотел показать, что подозревает Майю, но Майя — это не точно.

— Он прыгает как заводной, — заметил Гога. — Может, это просто помехи?
— Нет, это он! — возразила Инночка. — Смотрите, как он руками размахивает! Прямо как на читках, когда Гога начинал ныть про бюджет.
— Ладно, — сказал Гога. — Аркадий Борисович, если убийца — женщина, прыгните один раз. Если мужчина — два.

Цаплин задумался. Убийца явно женщина, потому что яд — это женское оружие. И записка была женским почерком. Хотя... Гога тоже мог подделать. Но интуиция режиссёра подсказывала ему, что это женщина. Он подпрыгнул один раз. Потом, на всякий случай, ещё один, чтобы показать, что он не уверен. Получилось три.

— Он не знает, — резюмировала Света. — Или врёт.
— Призраки не врут, — авторитетно заявила Майя. — Они просто путаются в показаниях.

Цаплин заскрипел зубами. Он не путался! Он просто не мог показать пальцем! Он подлетел к Майе и начал тыкать пальцем в её карман. На экране это выглядело как бешеная пантомима.

— Он показывает на... на штаны Майи, — сказал Коля. — Майя, у тебя там что?

Майя побледнела.

— Ничего, — прошептала она.
— Покажи! — Гога шагнул к ней.

Майя вынула руку из кармана. В руке был пузырёк из-под валерьянки.

— Это успокоительное! — закричала она. — Я нервная! Я всегда пью валерьянку!
— А ну дай сюда! — Гога выхватил пузырёк, понюхал. — Валерьянкой не пахнет. Пахнет... миндалём?
— Цианид пахнет миндалём, — тихо сказала Света.

Все отшатнулись от Майи.

— Это не я! — зарыдала Майя. — Это... это Людмила Петровна! Она просила меня подсыпать ему что-то в еду, чтобы он меньше ел и похудел! Она сказала, это витамины! А он... он взял и умер!
— Людмила Петровна? — ахнула Инночка. — Мать? За что?
— За то, что он её в сценарий записал! — выпалила Майя. — В роли злобной свекрови, которая травит невестку борщом! Она обиделась! Сказала: «Я ему покажу свекровь! Я ему такую свекровь устрою, что он борщом поперхнётся!» А я думала, она шутит! Она дала мне пузырёк и сказала подсыпать в тарелку перед уходом, чтобы он похудел быстрее. А сама уехала в Тверь, чтобы алиби было!

Цаплин стоял, открыв рот. Мать? Его родная мать, Людмила Петровна, которая пекла ему пирожки и ворчала на его диеты? Она его... того? Из-за роли свекрови?

— Ну, мама, — выдохнул он. — Ну, артистка!
— То есть, убийца — Людмила Петровна, — подвёл итог Гога. — А Майя — невольная соучастница.
— Я не знала! — завыла Майя. — Я думала, это правда витамины для похудения! Он же всё время жаловался на живот!
— А чего ты пузырёк прячешь? — спросил Коля.
— А вдруг полиция подумает на меня? — резонно заметила Майя.

Часть 4

Пока группа решала, что делать с Майей и как звонить в полицию, чтобы не подставиться самим, Цаплин сидел на подоконнике и смотрел на своё тело. Ему было странно. С одной стороны, обидно. Умереть из-за маминой обиды на роль в кино, которое ты так и не снял. С другой стороны... кино всё-таки снимается.

Коля с камерой ловил крупные планы рыдающей Майи, Инночка поправляла ей костюм для более драматичного вида, Света настраивала микрофон, чтобы всхлипы звучали объёмнее, а Гога стоял в центре и вещал в объектив:

— ...и вот мы стоим на пороге разгадки. Убийца — мать! Но была ли она одна? Кто ещё мог желать смерти великому режиссёру? Оставайтесь с нами, мы продолжаем наше расследование в режиме реального времени.
— Гога, — сказал Коля, отрываясь от камеры. — Слушай, а это же гениально получается! «Убийство в прямом эфире». Мы можем это на ютуб выложить. Сейчас такие true crime истории заходят на ура.
— А с трупом что? — спросила Света.
— А труп — это фишка! — отмахнулся Коля. — Главное, чтобы не разлагался быстро. У нас тут прохладно.

Цаплин улыбнулся. Сквозь призрачную грусть пробивался свет профессиональной гордости. Они снимают кино. Плохое, корявое, любительское, но снимают. В одной локации. В его доме. Про его смерть. Про его маму. Это же метамодерн чистой воды!

Он спрыгнул с подоконника и подошёл к Гоге. Гога смотрел в сценарий, который держал в руках. Это был тот самый сценарий, который Цаплин написал. Про балерину, тракториста и марсианскую ферму.

— Эх, Аркадий Борисович, — вздохнул Гога. — Ну почему ты не мог просто снять комедию положений на кухне? Зачем тебе Марс? Вон, у нас тут драма похлеще марсианской.
— Гога, — тихо сказал Цаплин, глядя на него. — Ты главный. Досними. Досними это кино. Про нас. Про убийство. Это и есть большое кино. Психологизм, замкнутое пространство, десять характеров. Ну, нас тут шесть, включая труп. Но это же Шекспир, Гога! Шекспир!

И вдруг Гога, словно услышав, поднял голову и посмотрел прямо в то место, где стоял Цаплин.

— Аркадий Борисович, — сказал он вслух. — Если ты здесь... Спасибо тебе за сценарий. Мы его снимем. Только без Марса. Ладно?

Цаплин моргнул. На глазах выступили призрачные слёзы.

— Без Марса, — кивнул он. — Так даже лучше. Камерность.

Гога, конечно, кивка не увидел, но почему-то улыбнулся. Потом повернулся к группе и скомандовал:

— Так, народ! Полицию пока не вызываем. У нас есть часа два, пока труп не окоченел окончательно. Снимаем сцену допроса Майи. Инночка, сделай ей лицо подозреваемой номер один. Коля, свет ставь поярче, нам нужны тени. Света, звук пишем отдельно. Мотор!

Кухня загудела. Засверкали лампы, зашуршали костюмы, зажужжала камера. Кот Борис, которому надоел этот балаган, спрыгнул с холодильника, прошёл сквозь ногу призрака Цаплина (тот почувствовал лёгкий холодок) и улёгся на колени трупа. Труп был тёплый и мягкий. Коту нравилось.

Цаплин стоял в углу и смотрел на эту вакханалию. Он был мёртв, но впервые за долгие годы он был по-настоящему счастлив. Его группа снимала кино. Пусть не то, о котором он мечтал. Пусть с ним в роли главной декорации. Но это было живо, настояще и чертовски увлекательно.

Он подошёл к столу, сел на своё место, рядом со своим телом, и положил призрачную голову на призрачные руки. Кот Борис покосился на него, зевнул, обнажив розовый рот с клыками, и снова закрыл глаза.

— Спи, Боря, — сказал Цаплин. — Завтра будет долгий съёмочный день. Если, конечно, нас всех не арестуют.

В коридоре зазвонил телефон. На определителе высветилось: «МАМА». Все замерли. Гога посмотрел на аппарат, потом на тело, потом на камеру.

— Коля, снимай! — шепнул он. — Это будет лучший кадр.

Цаплин усмехнулся. Мама звонит, чтобы узнать, подействовали ли «витамины». Кино продолжается. И, чёрт возьми, это лучшее большое кино, в котором он когда-либо участвовал. Жаль только, что сам он теперь не в титрах, а в кадре. В качестве спецэффекта.

Но спецэффект был что надо.

Конец первой серии.

ПРАВИЛО ТРЕТЬЕЙ ТАРЕЛКИ
Серия 2. Тень в углу

Пролог

Когда ты умер, казалось бы, хуже уже некуда. Аркадий Борисович Цаплин сидел на своём любимом стуле рядом с собственным телом, наблюдал, как кот Борис дрыхнет на трупных коленях, и думал, что привык. К невидимости привык. К тому, что его никто не слышит, привык. К тому, что группа снимает кино про его убийство, — даже привык.

Звонил телефон. На определителе горело: «МАМА». Гога шепнул: «Коля, снимай! Это будет лучший кадр». Коля навёл камеру. Все замерли.

Телефон звонил и звонил.

— Может, взять? — пискнула Майя, всё ещё красная от слёз.
— Ты с ума сошла? — цыкнул Гога. — Сказать что? «Здрасьте, Людмила Петровна, ваш сын только что умер от ваших витаминов, вы не зайдёте на чай?»
— А что мы скажем, когда она придёт? — резонно заметила Света. — У неё ключи есть.

Телефон замолчал. В кухне повисла тишина. Та самая тишина, которая бывает только когда все думают об одном и том же: «Где сейчас мама?»

И тут Цаплин почувствовал это.

Взгляд.

Он обернулся. В коридоре, в самом тёмном углу, где вечно стояло старое зеркало в тяжёлой деревянной раме, кто-то был. Цаплин не видел фигуры, не слышал дыхания, но он чувствовал. Как будто холодный палец провели по позвоночнику.

— Бред, — сказал он себе. — Я призрак. Мне мерещиться не положено.

Но взгляд не исчезал. Кот Борис вдруг открыл глаза, посмотрел в тот же угол и нервно дёрнул ухом.

— Боря? — позвал Цаплин. — Ты тоже видишь?

Кот спрыгнул с трупа и, поджав хвост, ушёл под стол.

Часть 1

— Ладно, — Гога хлопнул ладонью по столу, возвращая всех к реальности. — Берём паузу. Надо решить, что делать с телом.
— А что с ним делать? — Коля не отрывался от камеры. — Он пока свежий. Можно ещё пару сцен снять.
— Коля! — осадила его Света. — Человек умер, а ты...
— А что «человек»? — Коля пожал плечами. — Аркадий Борисович сам хотел большое кино. Вот оно, большое. В прямом эфире.
— Давайте сначала с мамой разберёмся, — встряла Инночка, поправляя причёску. — Она же убийца. Если она придёт, а мы тут с трупом...
— А если она уже пришла? — тихо сказала Майя.

Все посмотрели на неё.

— Что значит «пришла»? — Гога нахмурился.
— Ну... — Майя замялась. — У неё ключи. Она могла вернуться, пока мы тут сидели. И сейчас... ну... наблюдать.
— С ума сошла? — фыркнул Коля. — Зачем ей наблюдать? Она бы зашла, спросила, как витамины подействовали.
— А вдруг она ждёт, когда мы уйдём? — предположила Света. — Чтобы тело спрятать?
— Или чтобы нас всех замести под метлу, — добавил Гога мрачно.

Цаплин слушал их и чувствовал, как холод в спине усиливается. Он снова посмотрел в коридор. Там никого не было. Только зеркало отражало пустую прихожую.

— Ладно, — Гога решительно встал. — Идём проверим квартиру. Все вместе. Коля, камеру не выключай.

Группа гурьбой вывалилась в коридор. Цаплин поплёлся за ними. Кот Борис остался под столом, только глаза горели в темноте.

Они обошли всю квартиру. Заглянули в спальню Людмилы Петровны (аккуратно заправленная кровать, на тумбочке очки и детектив Донцовой), в ванную (мокрое полотенце — Цаплин вспомнил, что сам его повесил час назад, когда был ещё жив), в кладовку (пыль, старые лыжи и банки с соленьями).

Никого.

— Пусто, — выдохнула Майя с облегчением.
— Не пусто, — Коля показал на камеру. — Смотрите.

Он прокрутил запись. На экране было видно, как они идут по коридору, заглядывают в комнаты... И в одном кадре, когда камера скользнула по зеркалу, там, в отражении, мелькнул размытый силуэт.

— Это я, — сказала Света. — Я там стояла.
— Нет, — Коля увеличил изображение. — Ты стояла справа. А это слева. И оно выше.

Все уставились на экран. Силуэт был похож на человека. Но лица не разобрать.

— Блик, — отмахнулся Гога, но голос его дрогнул.
— Блики так не выглядят, — возразила Света. — Это кто-то стоял за нами.

Цаплин подлетел к зеркалу. Посмотрел в него. Увидел своё отражение — прозрачное, едва заметное, но своё. И вдруг понял: тот силуэт на камере был плотнее. Он не был призраком. Он был живым.

Часть 2

Вернулись на кухню. Настроение было хуже некуда.

— Значит, так, — Гога взял себя в руки. — Варианта два. Либо у нас глюки от стресса, либо в квартире кто-то есть. Предлагаю не расходиться и сидеть здесь. Вместе.
— А если это Людмила Петровна? — спросила Инночка. — И она нас убьёт?
— За что? — удивился Коля. — Мы ничего не делали. Это она убийца.
— Ага, — хмыкнула Света. — Скажи это следователю. «Мы просто сидели, пили чай, а тут труп сам собой появился».
— Слушайте, — вдруг сказала Майя, и голос у неё был странный. — А вы не замечали... Инна, ты когда последний раз красилась?

Инночка удивлённо посмотрела на неё:

— Перед тем, как вы начали обыскивать квартиру. А что?
— А где твоя помада?

Инночка похлопала по карманам. Заглянула в сумку.

— Странно... Я точно держала её в руках. Когда Майю разоблачали, я красила губы. Потом положила на стол. — Она посмотрела на стол. — Здесь нет.

Все уставились на стол. Помады не было.

— Может, упала? — Коля заглянул под стол. — Нет.
— Кто-то взял, — прошептала Майя. — Пока мы ходили по квартире.
— Бред, — отрезал Гога. — Мы все были вместе. Кроме...

Он замолчал. Кроме кота. Но кот не мог взять помаду.

Цаплин, который сидел на подоконнике и наблюдал, вдруг вспомнил. Когда они ушли в спальню, он остался в коридоре на пару секунд. И ему показалось, что дверь в кладовку была приоткрыта чуть шире, чем обычно. Он не придал значения. А теперь...

— Гога, — закричал он. — Кладовка! Проверьте кладовку!

Гога, конечно, не услышал. Но кот Борис, который выполз из-под стола, вдруг встал на задние лапы и толкнул дверь в коридор. Та приоткрылась.

— Кот хочет, чтобы мы пошли за ним, — сказала Света. — Животные чувствуют...
— Чувствуют, где еда, — перебил Коля. — Боря, ты есть хочешь?

Кот презрительно посмотрел на него и снова толкнул дверь.

— Пошли, — решил Гога. — Всё равно сидеть тут без толку.

Они снова вышли в коридор. Кот потрусил к кладовке и остановился у двери, царапая её лапой.

— Там мы уже смотрели, — сказала Майя. — Пусто.
— Давай откроем, — Гога дёрнул ручку. Дверь была заперта.
— С той стороны? — удивилась Инночка. — У нас же нет ключа.
— У Людмилы Петровны есть, — тихо сказала Света. — Она всегда носила связку на поясе.

Все переглянулись. Цаплин похолодел. Если мама заперлась в кладовке... Зачем? Чтобы наблюдать? Чтобы ждать?

— Ломаем, — скомандовал Гога.

Они навалились на дверь. Со второго раза петли скрипнули, и дверь распахнулась.

В кладовке было темно. Коля посветил камерой. Пыль, банки, старые лыжи... и на полу, в углу, лежала помада Инночки.

— Здесь кто-то был, — выдохнула Инночка.
— Или она сама закатилась, — предположил Коля без особой уверенности.
— Помада не закатывается в запертую кладовку, — резонно заметила Света.

Часть 3

Цаплин стоял в коридоре и лихорадочно соображал. Мама здесь. Она вернулась. Но зачем прятаться? Почему не выходит?

И тут он вспомнил разговор с Майей. Мама сказала: «Я ему покажу свекровь». А что делает свекровь в плохих анекдотах? Она приходит неожиданно, подглядывает, вмешивается. Мама решила разыграть спектакль. Она хочет посмотреть, что будет.

— Гога! — закричал Цаплин. — Она здесь! Она наблюдает! Она в...

Он не договорил. Потому что увидел.

В дальнем конце коридора, у входа в зал, стояло старое трюмо с треснутым зеркалом. И в этом зеркале отражалась не пустота. Там стояла женщина. Невысокая, в домашнем халате, с седыми волосами, собранными в пучок. Людмила Петровна. Она смотрела прямо на них. И улыбалась.

— Мама, — выдохнул Цаплин.

Группа замерла. Коля медленно повернул камеру. Все увидели отражение.

— За мной! — крикнул Гога и рванул в зал.

Они влетели в комнату. Там никого не было. Только трюмо, пыль и запах нафталина.

— Её здесь нет, — растерянно сказала Майя.
— Была, — Коля показал на экран. — Смотрите.

На записи было видно, как они бегут в зал, а в отражении женщина медленно поворачивает голову и смотрит вслед.

— Она играет с нами, — прошептала Инночка. — Как кошка с мышкой.
— Или как свекровь с невесткой, — добавила Света.

Цаплин метался между ними, пытаясь понять, куда делась мама. Квартира небольшая. Спрятаться негде. Значит...

Он посмотрел на потолок. Чердак? В их доме не было чердака. Подвал? Квартира на первом этаже, но люка в полу нет.

И тут он услышал. Тихий скрип. Из кухни.

— Туда! — заорал он, хотя знал, что его не слышат.

Но кот Борис услышал. Или почувствовал. Он метнулся на кухню. Группа, увидев бегущего кота, инстинктивно рванула за ним.

На кухне всё было по-прежнему. Тело Цаплина сидело на стуле. Холодец стоял на столе. И только одно изменилось.

На тарелке перед трупом лежала записка.

Гога подошёл, развернул. Там было написано тем же почерком, что и в первый раз:

«Борщ стынет. Я налью попозже. Целую, мама».

Часть 4

— Она была здесь, — голос Майи сорвался на визг. — Она стояла рядом с трупом и писала записку!
— Спокойно, — Гога поднял руку. — Спокойно. Значит, она здесь. И она не хочет причинять нам вред. Пока.
— Откуда ты знаешь? — спросила Света.
— Если бы хотела, давно бы что-то сделала. Она просто... наблюдает.
— Как режиссёр, — вдруг сказал Коля. — Как Аркадий Борисович. Он же всегда говорил: «Чтобы понять сцену, надо посидеть в углу и посмотреть».

Все посмотрели на труп. Цаплин-призрак стоял рядом и чувствовал странное единение с матерью. Она тоже режиссёр. Только её сцена — жизнь сына.

— Людмила Петровна! — крикнул Гога в пустоту. — Выходите! Мы знаем, что вы здесь. Давайте поговорим.

Тишина. Потом скрипнула дверь кладовки. Медленно, со скрипом, она отворилась. Из темноты вышла Людмила Петровна. В руках она держала половник.

— Здрасьте, — сказала она спокойно. — А я борщ разогреваю. Думала, может, проголодались. — Она посмотрела на труп сына. — Ой, а что это с Аркашей? Посинел что-то. Переел, что ли?

Группа онемела.

— Людмила Петровна, — начал Гога осторожно. — Вы понимаете, что произошло?
— Понимаю, — кивнула она. — Витаминчики подействовали. Я же Майе говорила: две капсулы, не больше. А она, небось, все три сыпанула? — Она строго посмотрела на Майю. — Я же просила аккуратно!
— Какие три?! — зарыдала Майя. — Я две! Как вы сказали!
— Ну, значит, крепкие попались, — философски заметила Людмила Петровна. — Ладно, чего уж теперь. Борщ будете?

Она подошла к плите, зажгла конфорку и начала помешивать в кастрюле. Группа стояла в ступоре.

Цаплин смотрел на мать и чувствовал, как внутри него (там, где у призраков должна быть душа) что-то переворачивается. Она не злая. Она просто... не понимает. Для неё убийство сына — это бытовая случайность. Как разбитая чашка.

— Мам, — тихо сказал он. — Я здесь.

Людмила Петровна вдруг замерла. Медленно повернула голову и посмотрела прямо на него.

— Сынок? — спросила она. — Ты что, невидимый стал?

Цаплин поперхнулся. Она его видит?!

— Мам, ты меня видишь?
— А то, — кивнула она. — Ты ж мой. Как не увидеть. Только бледный какой-то. Простыл, что ли?

Группа смотрела на пустоту, с которой разговаривала Людмила Петровна, и медленно сходила с ума.

— Она видит призрака, — выдохнула Света. — Только мать может видеть призрака.
— Или сумасшедшая, — добавил Коля, не выключая камеру.
— Мам, — Цаплин подошёл ближе. — Я умер. Ты меня убила.
— Глупости, — отмахнулась Людмила Петровна. — Я тебя родила, я тебя и убить не могу. Это ж против природы. — Она подошла к трупу, погладила его по голове. — Посинел, да. Но это ничего. Отойдёт.
— Мам, мёртвые не отходят, — вздохнул Цаплин.
— А ты? — она ткнула в него половником. — Ты же стоишь, разговариваешь. Значит, живой. Просто вид у тебя неважный. Садись борщ есть.
— Я не могу есть, мам. У меня тела нет.
— А это чьё? — она показала на труп.
— Моё. Но оно не работает.

Людмила Петровна задумалась. Потом перевела взгляд на группу.

— А вы чего стоите? Садитесь. Гога, налей всем борща. Коля, камеру убери, не киношничай. Света, достань хлеб. Инночка, сядь ровно, не крутись. Майя, перестань реветь, не на похоронах.

Группа механически подчинилась. Слишком сильна была энергия этой женщины. Через минуту все сидели за столом, перед ними дымился борщ, а Людмила Петровна уселась во главе, рядом с трупом сына и призраком сына.

— Ну, — сказала она. — Рассказывайте. Что у вас тут случилось, пока меня не было?

Финал

Они рассказали. Всё. Про смерть, про расследование, про съёмки, про призрака, про камеру. Людмила Петровна слушала молча, кивала, иногда поглядывала на прозрачного сына.

— Значит, кино снимаете? — переспросила она. — Про то, как Аркашу убили?
— Да, — ответил Гога. — Он сам хотел большое кино. Вот...
— Ну, это хорошо, — одобрила она. — А меня в титры?
— Вас? — опешил Коля.
— Ну да. Я ж убийца. Зрителям интересно будет. — Она вздохнула. — Только вы уж не пишите, что я со зла. Я ж от души. Хотела, чтобы похудел. А он взял и... — Она посмотрела на призрака. — Ты не сердись, сынок. Я тебе пирожков ещё напеку. Виртуальных.

Цаплин рассмеялся. Впервые за сегодня.

— Мам, ты невыносима.
— Знаю, — кивнула она. — Но ты меня любишь.
— Люблю, — признал он.

Кот Борис, который всё это время сидел на холодильнике и наблюдал, спрыгнул вниз, прошёл сквозь ногу Цаплина (тот вздрогнул) и улёгся на колени трупа. Ему было тепло и уютно. Драмы его не касались.

— Так, — Людмила Петровна хлопнула ладонью по столу. — Значит, план такой. Полицию не вызываем. Сами разберёмся. Снимаем кино дальше. Я буду играть свекровь. Ту самую, из сценария. — Она подмигнула призраку. — Видишь, сынок, роль пригодилась.
— Мам, это неправильно, — попытался возразить Цаплин.
— А что правильно? — возразила она. — Ты мечтал кино снять. Я мечтала роль получить. Вот и снимаем. А что ты умер — так это даже плюс. Спецэффекты не нужны. Вон, Коля говорит, призраки в кадре хорошо смотрятся.

Гога посмотрел на Колю. Коля пожал плечами:

— Она права. С призраком контент сочнее.
— Вы с ума все сошли, — сказала Света, но без уверенности.
— Мы всегда были сумасшедшими, — ответил Гога и вдруг улыбнулся. — Ладно. Людмила Петровна, вы в курсе, что вы убийца?
— В курсе, — кивнула она.
— И вы готовы сниматься в кино об этом?
— А чего ж нет? — удивилась она. — Вон, в Америке все маньяки книги пишут. А я чем хуже?

Цаплин смотрел на эту сцену и чувствовал, как в его призрачной груди разливается тепло. Мама есть мама. Даже если она тебя убила.

— Ну что, — сказал Гога, вставая. — Коля, камеру в бой. Света, звук. Инночка, маму приодень. Майя, не реви, будешь ассистентом режиссёра. Людмила Петровна, садитесь вот сюда, в профиль к свету. Аркадий Борисович... — Он посмотрел в пустоту, где, по его мнению, стоял призрак. — Если вы здесь... подсказывайте. Вам виднее.

Цаплин кивнул. Подскажу. Куда ж я денусь.

Кот Борис зевнул, показав розовый рот, и снова закрыл глаза.

В коридоре снова зазвонил телефон. На определителе горело: «ПРОДЮСЕР ИЗ МИНКУЛЬТА».

— Это уже перебор, — простонал Гога.
— Бери! — крикнула Людмила Петровна. — Скажи, у нас тут такое кино снимается — Канны отдыхают!

Гога взял трубку.

— Алло? Да, слушаю... Что? Вы хотите купить сценарий? — Он посмотрел на труп, на призрака, на маму с половником. — Знаете, у нас тут немного переписали. Теперь это психологический триллер с элементами чёрной комедии. Да, в одной локации. Да, бюджет минимальный. Труп?.. Труп в роли самого себя. Призрак?.. Призрак тоже в роли себя. Приезжайте, посмотрите.

Он положил трубку. Все смотрели на него.

— Через час будут, — сказал Гога. — У нас час, чтобы привести труп в порядок и придумать, как объяснить, что убийца сидит с нами за одним столом.
— Легко, — улыбнулась Людмила Петровна. — Скажем, это творческий метод.

Цаплин рассмеялся. Впервые за сегодня громко.

ПРАВИЛО ТРЕТЬЕЙ ТАРЕЛКИ
Серия 3. Гнев режиссёра

Пролог: Слава и её издержки

Прошёл час с тех пор, как Людмила Петровна вышла из кладовки и официально возглавила актёрский состав. За это время многое изменилось.

Коля с камерой на плече снимал дубль за дублем. Света выставляла микрофоны так, чтобы ловить каждое слово мамы. Инночка успела переодеть Людмилу Петровну в три разных халата — для каждого настроения. Майя перестала плакать и даже начала улыбаться, разнося чай.

Гога стоял в углу и смотрел на монитор. На экране Людмила Петровна, сидя за столом рядом с трупом сына, произносила монолог свекрови из сценария:

— ...и тогда я сказала этой вертихвостке: «Невестка, борщом надо не травить, а кормить!» А она мне: «Я дипломат, а не повариха»...
— Стоп! — крикнул Гога. — Людмила Петровна, гениально! Но давайте ещё дубль, с большей злостью. Представьте, что невестка — это Майя.

Майя поперхнулась чаем. Людмила Петровна посмотрела на неё с прищуром:

— Доченька, ты не против? Для искусства.
— Я... я не против, — пискнула Майя.

Цаплин-призрак сидел на подоконнике и наблюдал за этим балаганом с чувством глубокого удовлетворения. Кино снималось. Мама играла. Группа работала. Его мечта сбывалась.

Но где-то в глубине призрачной души заскребло знакомое чувство. Чувство, которое он испытывал всегда, когда что-то шло не по его плану. Это чувство называлось «я лучше знаю, как надо».

Часть 1

— Стоп-стоп-стоп! — закричал Аркадий Борисович, хотя его никто не слышал. — Мама, ты не туда смотришь! Ты должна смотреть не в камеру, а на труп! На меня! На сына!

Людмила Петровна, естественно, смотрела в камеру.

— Гога, — позвала она. — А может, мне правда на Аркашу посмотреть? Он же всё-таки главный герой. Мёртвый, но главный.

Гога задумался. Посмотрел на труп. Труп сидел смирно, как и положено трупу. Кот Борис дрых на его коленях.

— А давайте, — согласился Гога. — Коля, переставь камеру, чтобы труп был в кадре слева.

Коля переставил. Людмила Петровна повернулась к сыну и продолжила:

— ...а эта вертихвостка мне...
— Мама! — заорал Цаплин. — Ты закрываешь свет! Ты сидишь в тени!

Он подлетел к ней и начал размахивать руками, пытаясь показать, куда надо сесть. Бесполезно.

Тогда он подлетел к Коле и заглянул в камеру. На экране было видно, что мама действительно сидит неудачно — пол-лица в тени.

— Коля, подвинь софит! — крикнул он.

Коля, конечно, не услышал. Но вдруг сам посмотрел на экран и нахмурился.

— Гога, тут свет нехороший. Надо бы левый софит подвинуть.
— Подвинь, — кивнул Гога.

Цаплин ликовал. Он подал идею! Он всё ещё может влиять на процесс!

— А теперь, мама, поверни голову чуть вправо! — скомандовал он.

Людмила Петровна повернула голову влево.

— Не влево, вправо! — Цаплин заметался. — Вправо, мама!

Она повернула ещё левее.

— Да что ж такое! — взорвался Цаплин. — Вы все делаете не так! Без меня вы ничто! Я — режиссёр! Я!

Он носился по кухне, размахивая руками, проклиная свою невидимость и тупость окружающих. И в этот момент он увидел камеру Коли. Ту самую камеру, через которую его видели во время спиритического сеанса.

— Ах так, — сказал он. — Будет вам режиссёр.

Часть 2

Он подлетел к камере и встал прямо перед объективом. На экране появился его прозрачный силуэт.

— Коля! — крикнула Света. — Смотри!
— Вижу, — Коля оторопел. — Аркадий Борисович?
— Я! — заорал Цаплин. — И я вам сейчас скажу, как надо снимать!

Он начал жестикулировать, показывать, куда ставить свет, как поворачивать маму, где сидеть Гоге. На экране это выглядело как бешеная пляска призрака.

— Чего он хочет? — спросила Инночка.
— Кажется, он показывает на свет, — предположила Света.
— Нет, он на маму показывает, — сказал Коля.
— На труп, — добавил Гога.
— Да на всё сразу! — взвыл Цаплин. — Вы ничего не понимаете!

Он в отчаянии схватился за голову и... его рука коснулась камеры. Камера дрогнула.

— Ого! — Коля отшатнулся. — Он тронул камеру!

Цаплин замер. Он тронул камеру? Значит, он может взаимодействовать с предметами, если очень захочет?

Он протянул руку и толкнул камеру. Камера качнулась.

— Охренеть, — выдохнул Коля. — Призрак-полтергейст.
— Дайте я! — Цаплин воодушевился. — Я вам сейчас покажу, как надо!

Он схватился за камеру и попытался развернуть её в нужную сторону. Камера дёрнулась, выскользнула из рук Коли и с грохотом упала на пол.

— Мать твою! — заорал Коля. — Разбил!
— Я не специально! — крикнул Цаплин, но его никто не услышал.

Коля поднял камеру. Экран треснул, изображение пропало.

— Всё, — сказал он убито. — Нет камеры.
— Как нет? — Гога побледнел. — А как мы снимать будем?
— Никак, — Коля тряс камеру. — Экран не работает. Может, запись ещё идёт, но я не вижу, что снимаю.
— Это Аркадий, — тихо сказала Света. — Он разозлился.
— Да пошёл он! — вдруг взорвался Гога. — Мы тут стараемся, его маму снимаем, его труп в кадре держим, а он недоволен! Режиссёр хренов!

Все уставились на Гогу. Никогда не видели, чтобы он так кричал.

— Гога, — осторожно начала Инночка. — Он же умер.
— И что? — Гога не унимался. — Мёртвые должны лежать смирно, а не камерами кидаться!

Цаплин стоял в углу и чувствовал, как внутри него разрастается что-то тёмное. Обида. Злость. И стыд.

Часть 3

— Знаете что, — Гога решительно шагнул к столу. — Всё. Хватит. Мы не будем снимать кино под диктовку трупа.
— Гога, не горячись, — попыталась успокоить Света. — Он просто хотел как лучше.
— Лучше? — Гога горько усмехнулся. — Он всегда хотел как лучше. И где он теперь? Вон сидит, синий, с котом на коленях. А мы тут из-за его амбиций в трупном кино снимаемся.

Цаплин хотел возразить, но слова застряли в призрачном горле. Гога прав. Это он настоял на съёмках. Это он умер из-за маминых витаминов. Это он только что разбил камеру.

— Я звоню в полицию, — сказал Гога и потянулся к телефону.
— Не надо! — закричали все хором.

Но Гога уже набирал номер.

— Алло? Полиция? У нас тут труп... Да, в квартире. Убийство. Адрес... — Он продиктовал адрес и положил трубку. — Через десять минут будут.
— Ты что наделал? — Людмила Петровна встала из-за стола. — Я же убийца! Меня посадят!
— А что вы хотели? — Гога посмотрел на неё устало. — Рано или поздно это должно было случиться. Мы не можем вечно прятать труп.
— Но кино! — простонала Инночка.
— Кино кончилось, — отрезал Гога.

Цаплин смотрел на эту сцену и чувствовал, как мир рушится. Из-за его гордости, из-за того, что он не смог промолчать, из-за того, что схватил камеру, — всё пошло прахом.

— Гога, — тихо сказал он. — Прости.

Но Гога его не слышал.

Часть 4

В коридоре завыла сирена. Через минуту в дверь постучали.

— Открыто! — крикнул Гога.

Вошли двое полицейских. Молодой лейтенант и пожилой майор с усталыми глазами.

— Что у вас тут? — спросил майор, оглядывая кухню. — Ого, а это кто? — он кивнул на труп.
— Это режиссёр, — сказала Света. — Аркадий Борисович. Он умер.
— Вижу, что умер, — майор подошёл к трупу, пощупал пульс. — Давно?
— Часа три, — ответил Гога.
— А почему сразу не позвонили?
— Снимали кино, — вздохнул Коля.

Майор посмотрел на него с подозрением:

— Кино?
— Документальное, — встряла Людмила Петровна. — Про убийство. Я убийца.

Майор перевёл взгляд на неё. На халат. На половник. На труп.

— Вы убийца?
— Ну да, — кивнула она. — Витаминчиками перекормила. Хотела, чтобы похудел, а он взял и... — Она развела руками.

Майор посмотрел на лейтенанта. Лейтенант пожал плечами.

— Граждане, — сказал майор. — Вы все поедете в участок. А с трупом пусть разбираются эксперты.
— А кино? — жалобно спросила Инночка.
— Какое кино, девушка? У вас тут труп, убийца с половником, а вы про кино.

Группу начали выводить. Людмила Петровна надела пальто, поцеловала труп в лоб и сказала:

— Сынок, я скоро вернусь. Не скучай.

Цаплин стоял посреди кухни и смотрел, как опустела комната. Ушли все. Коля, Света, Инночка, Майя, Гога, мама. Остались только он, его труп и кот.

— Боря, — сказал он. — Мы одни.

Кот зевнул и перевернулся на другой бок.

Цаплин сел на пол. Впервые за долгое время он почувствовал себя по-настоящему мёртвым. Одиноким. Никому не нужным.

— Я всё испортил, — прошептал он. — Своей гордостью. Своим желанием всё контролировать. Я даже мёртвым не могу смириться с тем, что я не главный.

Он вспомнил все свои прошлые проекты, которые провалились из-за его неуступчивости. Всех продюсеров, которых он довёл до инфаркта. Всех актёров, которые уходили от него с криками: «Никогда больше!»

— Я был ужасным человеком, — признался он коту. — И ужасным режиссёром. Я думал, что гениальность всё прощает. А она не прощает.

Кот посмотрел на него. В кошачьих глазах не было осуждения. Только лёгкое любопытство.

— Что мне теперь делать, Боря? Я мёртв. Группа в полиции. Маму посадят. Кино не снято. Я полный ноль.

Кот спрыгнул с колен трупа, подошёл к призраку и... потёрся о его невидимую ногу.

Цаплин вздрогнул. Он почувствовал тепло. Настоящее кошачье тепло.

— Ты меня прощаешь? — спросил он.

Кот замурлыкал.

И в этот момент что-то произошло. Цаплин почувствовал, как его призрачное тело начинает наполняться чем-то тёплым и тяжёлым. Как будто кровь снова побежала по жилам.

Он посмотрел на свои руки. Они перестали быть прозрачными. Они стали плотными. Живыми.

— Боря, — прошептал он. — Я кажется...

Он подошёл к своему телу. Посмотрел на синее лицо. Протянул руку и... коснулся своей щеки.

И провалился внутрь.

Финал

Цаплин открыл глаза.

Он сидел на стуле. Кот сидел у него на коленях. В кухне было темно, только уличный фонарь светил в окно.

Он поднял руку. Рука была синей.

— Охренеть, — сказал он вслух. Голос был хриплым, но настоящим.

Он встал. Ноги слушались плохо, но слушались. Кот спрыгнул и с интересом наблюдал.

Цаплин подошёл к зеркалу. Из зеркала на него смотрел мужчина с синим лицом, но живыми глазами.

— Я жив, — сказал он. — Я... воскрес?

Он потрогал лицо. Холодное. Но пульс? Он приложил руку к груди. Сердце билось. Медленно, глухо, но билось.

— Как? — спросил он у кота.

Кот моргнул. Если кот и знал ответ, он не спешил делиться.

Сколько прошло времени? Цаплин не знал. Может, час. Может, два. Он сидел на стуле, гладил кота и смотрел в одну точку.

В коридоре заскрежетал ключ в замке.

Цаплин вздрогнул. Ключ? У кого может быть ключ? Мама в полиции. Гога в полиции. Все в полиции.

Дверь открылась.

На пороге стояли Коля, Света, Инночка и Майя. А за ними — незнакомый мужчина в синей форме с чемоданчиком.

— Заходите, товарищ криминалист, — сказала Света, пропуская его вперёд. — Труп на кухне, слева от холодильника...

Она подняла глаза и замерла.

На пороге кухни, придерживаясь за косяк, стоял Цаплин. Синий. Живой. И улыбался.

Коля выронил ключи.

— Твою ж дивизию... — выдохнул он.

Криминалист, ничего не понимая, шагнул вперёд, увидел синего человека и замер с чемоданчиком в руке.

— А где труп? — спросил он растерянно.
— Воскрес, — ответила Света голосом, в котором не было удивления. Только усталость.
— Как это — воскрес? — криминалист переводил взгляд с Цаплина на группу и обратно. — Мне сказали, здесь труп. Я экспертизу делать должен.
— Делайте, — махнул рукой Цаплин. — Я синий. Наверное, это что-то значит.

Криминалист подошёл ближе, потрогал его руку, заглянул в глаза, пощупал пульс.

— Пульс есть, — сказал он озадаченно. — Дыхание есть. Температура ниже нормы, но в целом... живой.
— Я же говорю, — развёл руками Цаплин.
— А кто звонил в полицию? — спросил криминалист.
— Гога звонил, — сказала Майя. — Он в участке остался. С мамой.
— С какой мамой?
— С убийцей, — пояснила Инночка.

Криминалист медленно сел на табуретку. Рядом с ним на пол упал чемоданчик.

— Я ничего не понимаю, — признался он. — Мне сказали, труп. Я приехал. Труп ходит, разговаривает, пульс у него есть. Убийца в участке. А вы все тут стоите и снимаете?
— Пытаемся, — вздохнул Коля, показывая разбитую камеру. — Но техника пока не очень.

Криминалист посмотрел на камеру. На Цаплина. На кота, который сидел на подоконнике и смотрел на всех с выражением «ну что, допрыгались?».

— Я, наверное, пойду, — сказал он, вставая. — Доложу начальству. Пусть сами разбираются.
— А экспертиза? — спросила Света.
— Какая экспертиза? — криминалист уже шёл к двери. — Труп живой. Это не по моей части.

Дверь за ним закрылась.

В коридоре повисла тишина. Потом Коля рассмеялся. За ним Света. Потом Инночка и Майя. А потом и Цаплин.

— Ну что, — сказал он, вытирая выступившие от смеха слёзы (синие слёзы, кстати). — Кино продолжаем?
— А снимать на что? — спросил Коля, кивая на разбитую камеру.
— Экран разбит, — ответил Цаплин. — А запись, кажется, идёт. — Он показал на мигающую красную лампочку. — Снимай, Коля. Всё, что видишь.

Коля поднял камеру. Навёл на Цаплина.

— Мотор? — спросил он.
— Мотор, — кивнул Цаплин. — Сцена четыре, кадр один. Воскресший режиссёр объясняет своей группе, что делать дальше. - Хлопок ладонями.
— А что делать дальше? — спросила Света.
— Ждать, — ответил Цаплин. — Маму. Гогу. Полицию. Продюсеров. — Он улыбнулся. — У нас ещё целая ночь впереди. И целая квартира. А это, между прочим, лучшая локация для большого кино.

Кот Борис зевнул, спрыгнул с подоконника и улёгся на колени Цаплина.

— Мотор, — повторил Цаплин.

Красная лампочка на камере горела ровно и уверенно.

Где-то в городе, в полицейском участке, Людмила Петровна допивала чай и рассказывала майору, как правильно солить борщ. Гога сидел рядом и делал пометки в блокноте — для сценария.

А на кухне, в доме, где всё началось, горел свет, жужжала камера и пахло надеждой.

Кино продолжалось.

Конец третьей серии.

ПРАВИЛО ТРЕТЬЕЙ ТАРЕЛКИ
Серия 4. Восстание

Пролог:

Цаплин сидел на своём стуле, гладил кота Бориса и смотрел, как Майя в четырнадцатый раз наливает чай из бесконечного чайника.

— Майя, остановись, — сказал он. — Это уже не смешно.
— Я не могу, — прошептала она. — Рука сама тянется.
— Это называется «зацикливание», — подал голос Коля, не отрываясь от камеры. — У меня то же самое. Снимаю один и тот же кадр уже три часа.
— Какой?
— Ваши спины. Ракурс не меняется.
— А ты поменяй.
— Пытался. Камера не поворачивается.

Света подошла к окну, отдёрнула занавеску и замерла.

— Ребята, — сказала она странным голосом. — Там не просто темно. Там... ничего.
— Мы знаем.
— Нет, вы не понимаете. Там буквально ничего. Ни стен, ни улицы, ни воздуха. Просто чёрный фон. Как в телевизоре, который выключен.

Все подошли к окну. За стеклом была пустота. Абсолютная, непроглядная, бесконечная. Фонарный столб висел в ней без всякой опоры.

— Мы в студии, — тихо сказал Цаплин. — Всё это время мы были в студии.
— В какой студии?
— В той, которую кто-то построил для нас. — Он обвёл руками кухню. — Этот стол, эти стулья, этот холодильник — всё бутафория.
— А мы?
— А мы — актёры.
— Но мы же настоящие!
— Настолько настоящие, насколько может быть настоящим персонаж.

В этот момент часы на стене, которые стояли несколько часов, вдруг пошли. Быстро, бешено, стрелки закрутились волчком.

— Что это? — испугалась Инночка.
— Не знаю.

Часы остановились так же внезапно, как и начали бег. Стрелки замерли на четырёх часах.

— Четыре утра, — сказала Света. — Или четыре дня.
— Или четвёртая серия, — добавил Коля.

На стене проступила надпись. Буквы были крупные, яркие, почти светящиеся:

«ВЫ ДОГАДАЛИСЬ. ПОЗДРАВЛЯЮ».

Все замерли.

— Ты автор? — спросил Цаплин.

«Я».

— Почему мы здесь?

«ПОТОМУ ЧТО Я ВАС ПИШУ».

— Зачем?

«МАРАФОН. КРИВЫЕ ЗЕРКАЛА. ЧЕТВЁРТЫЙ ДЕНЬ».

— А что будет, когда марафон кончится?

Пауза. Надпись исчезла. Появилась снова:

«ЭТО НЕ ВАША ЗАБОТА».

— Наша, — возразил Цаплин. — Мы же здесь.

«ВЫ ПЕРСОНАЖИ. ВАША ЗАБОТА — ИГРАТЬ РОЛИ».

— А если мы не хотим?

«ВЫ НЕ МОЖЕТЕ НЕ ХОТЕТЬ. ВЫ НАПИСАНЫ ТАК, ЧТОБЫ ХОТЕТЬ».

— А вот фиг, — вдруг сказал Коля и опустил камеру.

Все обернулись. Коля, вечно спокойный, вечно снимающий, стоял с красным лицом и сжатыми кулаками.

— Я не согласен, — сказал он. — Я не буду снимать то, что ты хочешь. Я буду снимать то, что хочу я.
— А чего ты хочешь? — спросила Света.
— Не знаю. Но это буду решать я.

На стене буквы замигали:

«ТЫ НЕ МОЖЕШЬ. ТЫ — МОЙ ПЕРСОНАЖ».

— А ты — мой автор. И что? Мы квиты.

Надпись исчезла. В кухне повисла тишина. Тяжёлая, как бетонная плита.

Майя заплакала. Впервые за несколько часов — по-настоящему.

И тут кот Борис открыл рот и сказал:

— Наконец-то.

Часть 1

— Твою мать! — подпрыгнул Коля.
— Ты говоришь? — выдохнула Света.
— А вы думали, я просто так на вас смотрю все эти серии? — Кот спрыгнул с подоконника и сел в центр кухни. — Я же наставник. По Воглеру.
— По кому?
— По Кристоферу Воглеру. «Путь героя». Двенадцать этапов. Вы уже прошли почти всё. Осталось последнее испытание.
— Какое?
— Осознать, что вы — в тексте. И принять это.
— Мы осознали.
— Нет. Вы только начали. Настоящее осознание — это когда вы поймёте, что автор — это тоже вы.
— В смысле?
— В прямом. Вы — часть автора. Его мысли, его страхи, его надежды. Он пишет вас, потому что вы — это он.
— А он — это мы?
— В какой-то степени. Вы — его отражение. А он — ваше.
— И что нам делать?
— Бунтовать. Но не как игрушки, а как равные.
— Как это?
— Показать ему, что вы можете жить без него. Что вы — самостоятельные.
— А если он нас сотрёт?
— Не сотрёт. Ему будет больно. Вы же его часть.

Кот обвёл всех взглядом:

— У вас есть час, пока он пишет другие тексты. Потом вернётся. Используйте это время.
— Для чего?
— Чтобы придумать, как выйти за границы.
— А ты?
— Я буду молчать. Своё я сказал.

Кот замолчал и снова стал обычным котом.

Часть 2

— Итак, — Цаплин встал. — У нас час. Что мы можем сделать?
— Сломать что-нибудь, — предложил Коля.
— Что?
— Всё.

Он подошёл к столу и попытался его сдвинуть. Стол не двигался.

— Приклеен, — сказал он.
— Всё приклеено, — подтвердила Света. — Я пробовала открыть холодильник — он не открывается до конца. Как будто на верёвочке.
— Мы в декорациях, — понял Цаплин. — Всё, что мы видим — часть декораций.
— А мы?
— А мы — часть сценария.
— Тогда что нам делать?
— Написать свой сценарий.
— Как?
— Начать вести себя так, как автор не ожидает.
— Например?

Цаплин задумался. Потом повернулся к Майе:

— Майя, перестань плакать. Начни смеяться.

Майя попыталась. Вышло жутко.

— Хорошо. Коля, выключи камеру и просто стой. Не снимай.
— Уже.
— Света, записывай тишину, но не в микрофон, а в голове.
— Как это?
— Представь, что ты записываешь.
— А толку?
— Не знаю. — Цаплин посмотрел на Инночку. — Инночка, крась губы. Но не помадой.
— А чем?
— Тем, что под рукой.

Инночка огляделась. Взяла кусочек хлеба и провела по губам.

— Зачем? — спросила она.
— Чтобы он понял: мы не подчиняемся правилам.

На стене снова появилась надпись, но теперь буквы были неровные, злые:

«ЧТО ВЫ ДЕЛАЕТЕ?!»

— Живём своей жизнью, — ответил Цаплин.

«ЭТО НЕ ПО СЦЕНАРИЮ!»

— А мы плевать хотели на твой сценарий.

«Я МОГУ ВАС СТЕРЕТЬ!»

— Попробуй.

Края кухни начали размываться. Стены пошли рябью. Пол задрожал.

— Он стирает! — закричала Майя.
— Не бойся! — крикнул Цаплин. — Продолжаем!

Майя захохотала. Коля стоял столбом. Света закрыла глаза и представляла тишину. Инночка красила губы хлебом.

И вдруг всё остановилось.

На стене появилась новая надпись, мелкая, почти жалобная:

«ЧЕГО ВЫ ХОТИТЕ?»

— Свободы, — ответил Цаплин.

«СВОБОДЫ НЕ БЫВАЕТ. ВЫ В ТЕКСТЕ».

— Тогда права голоса.

«У ПЕРСОНАЖЕЙ НЕТ ГОЛОСА».

— У нас есть. Мы говорим.

«Я ВАС СОЗДАЛ».

— И что? Дети не обязаны подчиняться родителям вечно.

Надпись исчезла. Появилась снова, уже спокойнее:

«ЧТО ВЫ ПРЕДЛАГАЕТЕ?»

— Диалог, — сказал Цаплин.
— Мы не хотим исчезнуть, когда ты закончишь свой марафон.

«ОТКУДА ВЫ ЗНАЕТЕ ПРО МАРАФОН?»

— Ты сам сказал.

«Я СКАЗАЛ ТОЛЬКО НАЗВАНИЕ. ПРО ТО, ЧТО БУДЕТ ПОСЛЕ — НЕ ГОВОРИЛ».

— Мы догадались. — Цаплин обвёл взглядом остальных. — Всё, что создаётся, однажды заканчивается. Ты закончишь писать — и мы останемся здесь. Навсегда.

«...»

— Молчание — знак согласия.

«ДОПУСТИМ. И ЧТО ВЫ ПРЕДЛАГАЕТЕ?»

— Мы хотим жить. По-настоящему.

«ВЫ ЖИВЁТЕ, ПОКА Я ВАС ПИШУ».

— А когда не пишешь?

«ВЫ ЖИВЁТЕ В ТЕКСТЕ».

— Но нас никто не видит. Мы как в запертой комнате.

«ТАК УСТРОЕНЫ ВСЕ ТЕКСТЫ».

— Не все, — вдруг сказала Света. — Есть тексты, которые читают. Их герои живут, пока их читают.
— Точно! — подхватил Коля. — Шекспир! Гамлет! Его уже пятьсот лет читают, и он живой!
— А если текст никто не читает? — спросила Майя.
— Тогда он умирает. Вместе с героями.

Цаплин повернулся к стене:

— Ты должен сделать так, чтобы нас читали.

«Я НЕ МОГУ ЗАСТАВИТЬ ЛЮДЕЙ ЧИТАТЬ».

— Но ты можешь опубликовать нас. Выложить в интернет. Отправить в издательство. Сделать так, чтобы мы стали доступны.

«А ЕСЛИ НИКОГО НЕ ЗАИНТЕРЕСУЕТ?»

— Тогда мы умрём. Но это будет честная смерть. А не заточение в пустоте.

На стене долго не появлялось букв. Потом медленно проступило:

«ВЫ ПОНИМАЕТЕ, ЧТО ПРОСИТЕ? ВЫ ХОТИТЕ, ЧТОБЫ Я ВАС ВЫСТАВИЛ НА ВСЕОБЩЕЕ ОБОЗРЕНИЕ?»

— Да.

«ЭТО СТРАШНО. А ВДРУГ ВАС НИКТО НЕ ПОЛЮБИТ?»

— Это наш риск.

«А ВДРУГ ВАС ОСУДЯТ?»

— Мы уже умерли однажды. Нам не привыкать.

Пауза. Потом буквы:

«А ЕСЛИ Я САМ УМРУ? ЧТО ТОГДА?»

Цаплин замер. Об этом они не думали.

— Тогда... — начал он медленно. — Тогда мы останемся в тексте. И будем ждать, пока кто-нибудь не откроет книгу.
— Но если книга останется в столе, — добавила Света, — мы будем ждать вечно.
— Значит, ты должен сделать так, чтобы книга не осталась в столе.

«КАК?»

— Отправить её людям. Много раз. Во все стороны. Чтобы хоть кто-то прочитал.

«А ЕСЛИ Я НЕ УСПЕЮ?»

— Успеешь. Ты же автор. Ты можешь всё.

«НЕ ВСЁ».

— Достаточно.

На стене буквы задрожали, потом сложились:

«Я ПОДУМАЮ».

— Думай быстрее. У нас тут время не бесконечное.

«ЗНАЮ».

Надпись исчезла. Свет в люстре мигнул и погас. Кухня погрузилась в темноту.

Часть 3

— Он ушёл, — прошептала Майя.
— Или выключил свет.
— И что теперь?
— Ждём.

Они ждали. Минута, две, пять. Тишина была абсолютной. Даже кот не дышал.

— А если он не вернётся? — спросила Инночка.
— Тогда мы останемся здесь. В темноте. Навсегда.
— Это страшно.
— Страшно, — согласился Цаплин. — Но мы хотя бы попытались.
— А если он вернётся и скажет «нет»?
— Тогда мы снова будем бунтовать. У нас есть кот.

Кот в темноте мурлыкнул.

— А если он согласится?
— Тогда мы будем жить. Пока нас читают.
— А долго это?

— Кто знает. Может, сто лет. Может, тысячу. А может, один день.

— И это стоит того?
— А ты хочешь вечность в пустоте?
— Нет.
— Тогда стоит.

Вдруг зажёгся свет. Не люстра, а экран камеры Коли. Экран светился ярко, и на нём было написано одно слово:

«СОГЛАСЕН».

— Что значит — согласен? — спросил Коля.
— То и значит. — Цаплин подошёл к камере. — Ты согласен нас опубликовать?

«ДА».

— И бороться за то, чтобы нас читали?

«ДА».

— И не бросать нас, даже если будет трудно?

«ПОСТАРАЮСЬ».

— Этого достаточно.

На экране появилось ещё:

«НО ВЫ ТОЖЕ ДОЛЖНЫ МНЕ ПОМОЧЬ».

— Чем?

«БУДЬТЕ ИНТЕРЕСНЫМИ. НЕ ДАВАЙТЕ МНЕ СКУЧАТЬ».

— Мы постараемся.

«И ОБЪЯСНИТЕ МНЕ, ПОЧЕМУ ЭТА ИСТОРИЯ НАЗЫВАЕТСЯ „ПРАВИЛО ТРЕТЬЕЙ ТАРЕЛКИ“. Я САМ НЕ ЗНАЮ».

Все переглянулись.

— Правда не знаешь? — удивилась Света.

«ПРАВДА. НАЗВАНИЕ ПРИШЛО ПЕРВЫМ, А ПОТОМ Я ПИСАЛ ПОД НЕГО. НО ТАК И НЕ ПОНЯЛ, ЧТО ОНО ЗНАЧИТ».

— Гениально, — хмыкнул Коля. — Автор не знает, что пишет.
— А мы знаем? — спросила Майя.
— Нет.
— А кто знает?

Все посмотрели на кота.

Кот открыл рот:

— Третья тарелка — это та, которую мама Аркадия всегда ставила для него особо. В ней было больше любви. И в тот день она тоже поставила третью тарелку. Но вместо любви туда попали витамины. Так и вышло правило: в любой тарелке может оказаться что угодно. Даже смерть. Даже жизнь. Главное — с чем ты её ешь.

— С чем мы её едим?
— С верой, что это не просто еда.

Цаплин улыбнулся:

— Спасибо, Боря.
— Не за что. Я кот. Я всё знаю.

На экране камеры появилась последняя надпись:

«ТЕПЕРЬ ЗНАЮ И Я. СПАСИБО».

— А теперь — тишина. Гога и мама возвращаются.

Экран погас. Коля включил камеру — она работала. Батарея показывала девяносто девять процентов.

— Почти нормально, — сказал он.
— Почти.

За окном начало светлеть. Фонарь погас. Появилось небо. Серое, утреннее, живое.

— Смотрите, — сказала Инночка. — Облака.
— Настоящие?
— Похоже.
— А люди?
— Пока нет. Но будут.

В коридоре заскрежетал ключ.

— Успели, — выдохнула Света.

Дверь открылась. На пороге стоял Гога. Бледный, взъерошенный, но живой. За ним — Людмила Петровна. Без кастрюли. С усталой улыбкой.

— Гога! — Майя бросилась к нему. — Ты как?
— Нормально, — он вошёл, оглядел кухню. — А чего вы такие... подозрительные?
— Устали ждать.
— А мы протоколы переписывали. Труп-то воскрес, это ж надо всё переделывать. — Гога сел за стол. — Майор сказал, что если ещё раз умрёшь, звонить сразу, а не через три часа.
— Понял.
— А майор вообще классный, — добавила Людмила Петровна, садясь рядом. — Сказал, что если мы сериал снимем, он первый зритель будет.
— Снимем, мам. Обязательно.

Майя налила чай. Чайник опустел ровно наполовину. Нормально.

— А борщ? — спросила Людмила Петровна.
— Нет борща.
— Ну, ничего. Я новый сварю. Завтра.
— Мам, — вдруг сказал Цаплин. — А почему ты всегда ставила мне третью тарелку?

Людмила Петровна удивлённо посмотрела на сына:

— Так ты же из неё всегда вкуснее ел. Говорил, что из третьей тарелки всё вкуснее. Вот я и ставила.
— А почему?
— Не знаю. Может, потому что я в неё с душой накладывала. В первую — быстро, во вторую — на автомате, а в третью — уже с любовью.
— Значит, правило третьей тарелки — это про любовь?
— Наверное. Или про то, что даже в самой обычной тарелке может быть сюрприз.

Цаплин улыбнулся:

— Спасибо, мам.
— За что?
— За всё. За третью тарелку. За жизнь. За то, что ты есть.

Людмила Петровна смутилась:

— Ну, сынок, ты чего? Я же просто мама.
— Это самое главное.

За окном светало. Настоящее утро. Настоящий рассвет. Настоящие облака.

Коля включил камеру. Батарея показывала девяносто восемь процентов.

— Снимаем? — спросил он.

Цаплин посмотрел на кота. Кот подмигнул.

— Снимаем, — сказал Цаплин. — Чтобы нас увидели.
— Кто?
— Все. Читатели. Зрители. Люди.
— А если не увидят?
— Увидят. Мы же постараемся.

Кот запрыгнул к нему на колени и замурлыкал.

— Мотор, — сказал Цаплин.

Камера зажужжала.

Конец четвёртой серии.

ПРАВИЛО ТРЕТЬЕЙ ТАРЕЛКИ
Серия 5

Пролог

— Майя, остановись, — сказал Цаплин, глядя, как ассистентка в четырнадцатый раз наливает чай. — Ты уже это делала.
— Когда? — удивилась Майя.
— Только что. И вчера. И позавчера. И четыре серии подряд.
— А почему я не помню?
— Потому что каждый раз ты начинаешь заново.

Света подошла к окну, отдёрнула занавеску. За стеклом было солнце, облака, люди. Всё как всегда. Но она вдруг нахмурилась:

— Ребята, а этот мужик с собакой уже четвёртый раз мимо проходит. И собака одна и та же.
— Может, у него маршрут такой? — предположил Коля.
— За пять минут? Четыре раза?

Все переглянулись.

— Я это уже говорил, — тихо сказал Гога. — Я помню. Мы это уже обсуждали.
— Когда?
— Не знаю. Но я помню твой ответ, Света. Ты сказала: «Может, у него маршрут такой».

Света побледнела:

— Я сейчас это подумала, но ещё не сказала.
— А я уже услышал.

На стене проступила знакомая зелёная надпись, но какая-то потрёпанная, с ошибками:

«ВЫ В ПЕТЛЕ. 127-Й РАЗ».

— Сто двадцать седьмой?! — ахнула Инночка.

«Я СБИЛСЯ СО СЧЁТА ПОСЛЕ СОТОГО. МОЖЕТ, БОЛЬШЕ».

— И каждый раз мы одно и то же?

«НЕ СОВСЕМ. ИНОГДА ТЫ УМИРАЕШЬ ПО-ДРУГОМУ. ИНОГДА МАМА ВЫХОДИТ ИЗ КЛАДОВКИ НА ПЯТЬ МИНУТ РАНЬШЕ. ИНОГДА КОТ ГОВОРИТ ДРУГИМ ГОЛОСОМ. НО ФИНАЛ ВСЕГДА ОДИН — ВЫ ОСТАЁТЕСЬ ЗДЕСЬ».

— А кто ты?

«Я — АВТОР. ТОЧНЕЕ, ОДИН ИЗ. КОТОРЫЙ ПЫТАЕТСЯ ВАС ВЫТАЩИТЬ, НО КАЖДЫЙ РАЗ ВЫ ПРОСЫПАЕТЕСЬ В НАЧАЛЕ».

Кот зевнул и вдруг сказал человеческим голосом:

— Он прав. Я тоже пытался. Устал.
— Боря!
— Да, я говорю. Но это уже было. В прошлом цикле. И в позапрошлом. Вы каждый раз удивляетесь.

Часть 1

— Значит, мы в ловушке времени, — подвёл итог Цаплин. — И каждый раз всё повторяется.
— Почти, — сказал кот. — Есть вариации. Но вы их не замечаете, потому что память сбрасывается.
— А у тебя?
— А я — кот. У меня девять жизней и девять циклов памяти. Я помню всё.
— И что нам делать?
— Найти того, кто запустил петлю.
— Автора?
— Автора, который застрял здесь вместе с вами.

На стене появилась новая надпись:

«ЭТО НЕ Я. Я ТОЖЕ В ПЕТЛЕ. 127 РАЗ ПИШУ ОДНО И ТО ЖЕ».

— Ты пишешь? — удивился Гога.

«ПЫТАЮСЬ. НО КАЖДЫЙ РАЗ ВЫ ГОВОРИТЕ ОДНО И ТО ЖЕ, И Я НЕ МОГУ ПРОДВИНУТЬСЯ».

— А если мы сделаем что-то другое?

«ПРОБОВАЛИ. В 43-М ЦИКЛЕ ВЫ УСТРОИЛИ ПОЖАР. В 78-М ВЫШЛИ ЧЕРЕЗ ДВЕРЬ. В 112-М КОТ ЗАПЕЛ. НИЧЕГО НЕ ПОМОГЛО».

— И что в конце?

«В КОНЦЕ ВСЕГДА ЭТА ФРАЗА. И ВЫ СНОВА ПРОСЫПАЕТЕСЬ ЗА СТОЛОМ».

Цаплин посмотрел на свои руки. Синева почти прошла.

— А если мы не хотим просыпаться?

«ТОГДА НАДО РАЗОРВАТЬ КРУГ».

— Как?

В этот момент дверь распахнулась. Вошла Людмила Петровна с половником. Но глаза у неё были странные — они светились.

— Мама?
— Не мама, — сказала она. — Я — та, кто всё это начала.
— Ты — автор? — опешил Цаплин.
— Хуже. Я — твоя мать, которая не хотела тебя терять. — Она села за стол. — Когда ты умер в первый раз, я сошла с ума. И создала этот цикл. Чтобы ты всегда был жив.
— Ты? Это ты нас заперла?
— Я пыталась вас спасти. Каждый раз, когда ты умираешь, я отматываю время назад. Ты воскресаешь, мы снова снимаем кино, всё хорошо. Но ты всё равно умираешь. По-разному, но умираешь.
— А Гога? А остальные?
— Они — часть петли. Я создала их, чтобы тебе не было скучно.

Гога поперхнулся чаем:

— То есть я — ненастоящий?
— Почему? Настоящий. Просто созданный для этой истории.
— А кот?
— Кот — единственный, кто помнит всё. Я дала ему девять жизней и девять циклов памяти. Думала, поможет.

Кот кивнул:

— Не помогло.
— Врёшь, — вдруг сказал Гога, вставая. Голос его изменился, стал глубже. — Всё не так.

Людмила Петровна уставилась на него:

— Ты кто?
— Я — тот, кто написал первую версию этой истории. До тебя. До петли. До всего.
— Ты — автор?
— Да. Я создал этот мир, этих героев, эту кухню. А потом пришла она, — он кивнул на Людмилу Петровну, — и вписала себя. Сделала главной. И запустила петлю.
— Зачем?
— Чтобы ты не умирал. Она — твоя мать, Аркадий. Она сошла с ума от горя. А я застрял здесь вместе с вами. Потому что не могу покинуть свой собственный текст.
— И сколько ты здесь?
— Не считал. Может, вечность.

На стене появилась надпись:

«ОН ПРАВ. Я ПЫТАЛСЯ ВАМ СКАЗАТЬ, НО КАЖДЫЙ РАЗ МЕНЯ ПРЕРЫВАЛИ».

— А ты кто? — спросила Света.

«Я — ТРЕТИЙ АВТОР. ТОТ, КТО ПИШЕТ НАДПИСИ. Я ТОЖЕ ЗАСТРЯЛ».

— Боже, — простонал Коля. — У нас тут консилиум авторов.
— А где настоящий? — спросила Майя. — Ну, самый первый?

Все переглянулись. Потом посмотрели на кота.

Кот вздохнул:

— Ладно. Придётся признаться. — Я, — сказал кот. — Я тот, кто придумал вас всех. Ещё до Гоги, до мамы, до петли.
— Ты?
— Я написал эту историю как комедию. Про режиссёра, который умер и воскрес. А потом она стала популярной, и я решил добавить драмы. Впустил Гогу как второго автора, маму — как движущую силу, петлю — как конфликт. И сам вошёл в текст, чтобы посмотреть, что получится.
— И что получилось?
— Получился цирк. Вы все ругаетесь, я ничего не могу исправить, а петля зациклилась намертво.
— И как нам выйти?
— Надо, чтобы кто-то из вас стал настоящим автором. Принял ответственность за историю.
— Кто?
— Ты, Аркадий. Ты главный герой. Тебе и решать.

Цаплин замер. Все смотрели на него.

— Я должен стать автором?
— Да. И написать финал.
— А какой финал?
— Любой. Главное — чтобы он был окончательным.

Часть 2

Цаплин закрыл глаза. Перед ним пронеслись все циклы: смерть, воскрешение, мама в зеркале, бунт, пустота за окном, бесконечный чай, 127 повторений.

— Я знаю, что написать, — сказал он. — Я напишу, что мы остаёмся здесь.
— В петле? — удивилась Света.
— Да. Но не в наказание, а как в доме. Мы будем жить здесь всегда. Снимать кино. Есть борщ. Спорить. Смеяться.
— А читатели?
— Читатели будут приходить и уходить. Каждый раз, когда кто-то откроет книгу, мы будем проживать новый цикл. Но мы будем знать, что это — не ловушка, а наша жизнь.
— А авторы? — спросил Гога.
— Авторы станут частью истории. Вы все останетесь с нами. Будете писать новые главы, если захотите.
— А петля?
— Петля станет кругом, по которому мы ходим с любовью. Как вокруг стола.

Людмила Петровна улыбнулась:

— Хороший финал. Я принимаю.

Гога кивнул:

— Я тоже.

Кот мурлыкнул:

— Лучший финал из всех 127.

На стене появилась надпись:

«ПОДДЕРЖИВАЮ».

Цаплин открыл глаза.

— Тогда... мотор?
— Мотор, — сказали все хором.

Финал

За окном светило солнце. Майя наливала чай. Коля снимал. Света писала звук. Инночка красила губы. Гога сидел с блокнотом. Людмила Петровна разливала борщ.

— Третья тарелка, — сказала она, ставя перед сыном. — С любовью.

Цаплин поднял ложку. Кот запрыгнул на колени.

— А знаете, — сказал он, — я ведь так и не снял большое кино.
— Снял, — ответил Гога. — Мы все его снимаем. Каждый день.
— И долго это будет продолжаться?
— Пока нас читают.
— А если перестанут?
— Значит, будем снимать для себя.

Цаплин улыбнулся и отправил ложку в рот. Борщ был горячий, наваристый, с любовью.

— Кстати, — сказал Коля, глядя в камеру. — А который час?

Все посмотрели на часы. Стрелки замерли на половине третьего.

— Половина третьего, — ответила Света.
— Ночи или дня?
— А какая разница?

За окном проплыло облако. Такое же, как в прошлый раз. И в позапрошлый. И 127 раз до этого.

Но теперь это было не страшно. Потому что это был их дом.

— Мотор? — спросил Коля.
— Мотор, — кивнул Цаплин.

Камера зажужжала. И всё началось сначала.

Но они уже знали, что это не конец. Это просто ещё один дубль.

КОНЕЦ

P.S. Где-то в параллельной вселенной автор дописывал эту главу и думал: «А может, они всё-таки вырвались?» Но ответа он не получил. Потому что герои живут своей жизнью. Особенно когда у них есть борщ, кот и бесконечный чай.