Глава 14. С чего мне начать?

 
 Глава 14. С чего мне начать?

Как красиво поёт Эдик! Его голос сегодня особенно пронзителен — будто он сам не знает, куда поведёт мелодия, но доверяет ей безоговорочно. Я стою за кулисами, смотрю на него и понимаю: сейчас мой выход.

Вот и я.

Иду к роялю, но не знаю, с чего начну. Пожалуй, такого состояния я ещё не испытывала. В голове — обрывки мыслей, тревога за наших. У моих дружков с их империей начались проблемы. И самое неприятное, что глушат свои же. Да, трудно сегодня быть человеком мира. Зависть обрушилась не только на них, но и на пользователей. Это не война против них — это война против всех нас. Как же достали все эти олухи, возомнившие, что они что-то значат в этой жизни и могут управлять всем миром.

Дианочка постаралась одеть меня. Я выхожу в длинном платье, которое прекрасно облегает мой «стан». Дизайнер, сидящий в зале, смотрит с восторгом, будто хочет сказать: «Это ты есть главное в жизни». Я улыбаюсь ему и сажусь за клавиши.

Голос рождается сам. Моя серенада — без слов, без нот, просто поток, который несёт меня и зал в облака. Благо природа позволяет: пять октав — это дар, который я принимаю с благодарностью. Ребята в оркестре буквально оживают, слыша мой голос. Они чувствуют каждую вибрацию, каждый переход. Мы говорим на одном языке — языке звука.

Долго я думала с утра над словами, но в итоге пою без них. Впечатление, что голос уносит меня вместе со зрителями куда-то ввысь, туда, где нет тревог. Но Макс с ребятами возвращают на землю, в этот зал с прекрасной акустикой. Сегодня мы прилетели в Сен-Тропе. На сцену выходит парижская группа — они знают, как вернуть меня, если я слишком далеко улечу. И я с ними исполняю ту самую, об остывшем кофе. О том, как иногда нужно остановиться, выдохнуть и просто быть.

В зале — короткие аплодисменты, и снова трепетная тишина. Только звучат наши инструменты. Красиво ребята исполняют. Им всегда приятно, когда я рядом. И зрители благодарны.

А мои мальчики смотрят на меня с грустью из Лиссабона. Я вижу их на мониторах — Павлика, Николая, Олега. В их глазах — тревога и любовь. Но я невольно завожу себя и ребят. И вот уже звучит летний дождь и наши улыбки из детства.

Я бегу по лужам — мне лет восемь, я счастлива, вокруг друзья из Москвы и Санкт-Петербурга, мы в Подмосковье, и весь мир — это просто небо, трава и смех. Сколько детского счастья и беспечности было в том смехе! И я сейчас через клавиши рояля воспроизвожу его — тот самый, настоящий, забытый, но живой.

Но вот на мониторе вижу знаки моих дружков. Понимаю: в моей комнате за кулисами меня ждёт сюрприз.

Эдик всё понимает, выходит на сцену. Звучит мелодия, которая уносит в тёплые края, туда, где всегда лето и никаких забот. Я иду переодеваться. Дианочка суетится, поправляет ткань, что-то шепчет про «вот сейчас увидят». И вот под общие аплодисменты и её сияющий восторг я выхожу снова.

Кажется, и для неё это сюрприз. Но все уже забывают об этом, когда я начинаю петь. С нежностью. С той самой, что рождается только здесь, на сцене, когда ты отдаёшь всё, что есть.

Эдик не сдерживается. Он начинает своё коронное — то, от чего зал буквально взрывается. Песня об отвергнутой любви, но сегодня она звучит не как боль, а как сила. Как принятие. Как свобода.

Зал встаёт. Мониторы вспыхивают аплодисментами. Павлик улыбается, и я вижу, как напряжение отпускает его плечи.

Мы справимся. Мы всегда справлялись.

А пока — просто поём.

---

После концерта, когда зал опустел, а свет погас, я сидела в гримёрке, глядя на своё отражение. В дверь тихо постучали.

— Можно? — Павлик заглянул, и я кивнула.

Он вошёл, сел напротив, поставил на столик две чашки кофе.

— Ты сегодня… — начал он и замолчал, подбирая слова.

— Улетала? — подсказала я.

— Нет. Возвращалась. Ты улетала туда, где дождь и лужи, а потом возвращалась. И это было красиво. И страшно. Но красиво.

Я взяла чашку, грея ладони.

— Знаешь, Павлик, я всё утро думала о том, как же меня всё это достало. Их войны, их зависть, их желание управлять. А потом вышла на сцену и поняла: мне не нужно с ними воевать. Мне нужно петь.

— И это — главное оружие, — улыбнулся он. — Которое они не могут отнять.

— Ты поэтому прилетел? — спросила я.

— Я прилетел, чтобы напомнить тебе: ты не одна. У тебя есть мы. И твоя музыка. И эти самые листья, которые летят вверх, даже когда вокруг буря.

Мы помолчали. Где-то в коридоре раздался смех Дианочки и голос Эдика. Жизнь продолжалась.

— Павлик, — сказала я, — а что будет с вашей империей?

— А что с ней станет? — он откинулся на спинку стула. — Постоим. У нас есть главное: люди, которые нас слышат. А те, кто глушат… они глушат себя. Рано или поздно их голоса стихнут. А музыка останется.

Я посмотрела на него — уставшего, но спокойного. Моего друга детства, который теперь управляет миллиардной аудиторией, но всё так же верит в простые вещи.

— За это, — подняла я чашку. — За музыку, которая остаётся.

— За листья, — ответил он. — Которые летят вверх.

За дверью нас уже звали. Мы допили кофе и вышли в шумный, полный улыбок мир.

---