В сумраке мглистом. 11. В учительской

Войдя в узкую, как гроб, учительскую, Башкин поздоровался с учительницами, которые были до предела взвинчены, и, расстегивая плащ, прошел в ее конец, к своему столу.

-Сергей Юрьевич, - позвала его Лариса Ивановна.

-Да, - отозвался Башкин и повернулся в ее сторону.

-На улице идет дождь? – спросила она.

-Не идет, наоборот выглянуло солнце, - ответил он и снял плащ.

Он повесил его на спинку стула и сел за стол. Это был двухтумбовый письменный стол, в ящиках которого Башкин держал ученические тетради. А то, что не помещалось в ящиках, лежало на столе: опять же, тетради и учебники. Стол стоял слева у окна. Когда учитель сел, то по привычке посмотрел в окно, которое теперь было справа от него, и увидел, как мимо школы по выбитой брусчатке, трясясь и подпрыгивая, проехал автобус.

Поначалу, оказавшись в школе, в обстановке рутины, косности, принуждения и притеснения, он испытывал отвращение к преподаванию, но прошло совсем немного времени и работа учителя уже начинала входить в привычку. И все же он не смирился. Разве можно юноше, с прекрасной мечтой о литературной работе и возвышенными идеалами, смириться с ролью цепной собаки.

Увы, и сейчас учителя торопятся научить, из-за чего, парализуя энергию ребенка, подавляют его волю. Дисциплина – главное требование, которое ставит перед классом учитель. Из любви к порядку большинство педагогов  нередко  превращают урок в издевательство: случатся, что ребенка бьют, унижают, примеров тому множество. Надо ли во всем винить учителя, оправдывая его учеников, необязательно только слабых, которые не могут осилить предмет, потому что он им ненавистен, а ненавистен, потому что непонятен? Вместо того, чтоб объяснить предмет, что невозможно, когда в классе тридцать человек, учитель требует повиновения: о каком понимании может идти речь, если, лишая себя удовольствия в живом общении с детьми, в итоге учитель видит их запуганными, готовыми выполнить все его требования, самые невероятные, самые бессмысленные, когда наградой за громадные усилия, направленные на достижение ложной цели, будет тоска и скука. И, кстати, это не выгодно обществу, которое, стыдливо отвернувшись от проблем, которые стоят перед школой, на вопиющие факты насилия не реагирует. Не потому ли, что оно, общество, которое пока еще отождествляется с государством, которое и есть инструмент насилия. В настоящее время учитель не в силах научить, имеется в виду осмысленное усвоение предмета. Если раньше обучение сводилось к заучиванию параграфа - к зубрежке, то сейчас не лучше, а хуже: урок уже не заставляют заучивать, а  навязывают, внушая, что белиберда из школьных учебников, обычно в импрессивном, поверхностном пересказе крашеных женщин - их добровольный выбор.

Но вернемся в учительскую. Из-за столов доносился едва различимый сверлящий звук, подобный звуку жучка древоточца. Педагоги, находившиеся в комнате, вели несущественный и, я бы сказал, нехарактерный для людей этой профессии разговор - о странностях любви. Башкин не принимал в нем участия, избрав для себя роль зрителя, рассматривая преимущественно женское общество, состоящее из учительниц среднего возраста.

Попав туда, вы обязательно, обратили бы внимание на Зинаиду Павловну, знакомую Милы, на первый взгляд уже немолодую женщину, очень полную, но, если присмотреться к ней, то невольно пришлось бы признать, что это не так: наоборот – молодая, черты круглого, сочного, как наливное яблоко, лица с длинными картинно загнутыми ресницами и неестественно румяными щеками не лишены привлекательности; само собой напрашивалось сравнение: в уродливо разбухшем теле, как в коконе, под невзрачной оболочкой обитала куколка; она именно тот тип женщин, которые, если развивать метафору, в сорок лет превращаются в прекрасную бабочку, выгодно отличаясь необычайной моложавостью от своих сверстниц. Сегодня на ней был коричневый шерстяной сарафан в большую белую клетку. Она изобразила брак, каким он должен быть - святым и чистым, но когда невинные  юноша и девушка, сгорая от любви, узнали о всех ее прелестях в супружеской постели, и, завершив свой огненный полет, временами тоскуют и стыдятся, они чувствуют себя безмерно одинокими, и, разочарованные, мечтают о чем-то лучшем (или большем), но слишком поздно понимают, что оно (лучшее) уже было: и «сладкие томления» и «робость юного осла».

-Они узнали тайну, но та ли это тайна?-  не то подытожила, не то спросила она, взглянув на притихших женщин.

Ей возразила Земфира Камильевна – учитель биологии (и это не удивительно, ведь она романтизму отношений между мужчиной и женщиной, поскольку она естественник, должна была противопоставить теорию эволюции Дарвина, которая красной нитью проходила через каждый ее урок) холодные серые ее глаза  закатились под полуопущенные веки, при этом лицо, обтянутое желтой дряблой кожей, без бровей и ресниц, с узкими блекло-лиловыми губами, которые исчезли, когда она, улыбаясь, сжала их, стало медовым, покашливая, она произнесла медленно докторальным тоном гнусавым голосом несколько неслучайных слов, что ни в какое сравнение не шло с блестящей речью Зинаиды Павловны, снующей язычком, как челноком:
-Но, да… Как известно, семья – ячейка общества. И… совершенствуется общество, и изменяются, конечно, к лучшему, отношения между мужчиной и женщиной, – она говорила, заикаясь, и так неуверенно, что ее замечание сразу же вызвало сомнения относительно его истинности, тем более, что она, так сказать, осветила вопрос в плоскости общественной, а начало дискуссии касалось любви половой, когда, действительно, любовь - и обман, и иллюзия, и божья искра, которая гаснет, как только вспыхнет.

Когда говорила Зинаида Павловна, то ее пассажи увлекали не только ее саму, но и остальных; Земфира Камильевна никого не увлекала.

Немногочисленные участницы невинного женского развлечения, дрожа от нетерпения, ждали своей очереди, чтобы принять непосредственное участие в обсуждении животрепещущей темы.

Учитель физики Тамара Романовна набрала в легкие воздуху, изобразив на лице готовность вступить в спор: глаза, запавшие в глубоких глазницах, насупленные брови, справа и слева нависают оплывшие красные щеки, короткий и острый подбородок выступает вперед на столько же, насколько выступает нос, на носу закрученная черная волосина.

Грушевидное лицо учителя немецкого языка Марьи Адольфовны, форму которого подчеркивали волосы, собранные сзади в гульку, и губы в самодовольной улыбке повторяющие линию подбородка, сросшегося с шеей, выражало наоборот благодушное спокойствие.

В учительскую вошла учительница младших классов и стала у первого стола. Она уже в возрасте, и такие разговоры ей ни к чему. Когда говорила Зинаида Павловна, она закрывала лицо кончиком шерстяного платка и отворачивалась в сторону, как бы смущаясь.

Ближе всех к Башкину, напротив, боком, навалившись на тонкую крышку стола, спустив правой рукой роговые очки на острый кончик носа, сидела Лариса Ивановна.

-А возлюбленные так же  вдруг начинают тосковать, терзают свои тела, и не могут вызвать к жизни даже тень былой влюбленности; обладая другим, они убили любовь, - сказала Зинаида Павловна. И вдруг, ни с того, ни с сего добавила, что если не наказывают за то, что, вступившие в брак, мужчина и женщина, убивают любовь, то  неправильным будет наказывать и за убийство супруга.

О причине такого поворота в ее рассуждениях о любви не трудно догадаться. Здесь, конечно же, сказалось влияние ночного разговора, который произошел между ней и Милой, когда та прибежала к ней, хотя причем, здесь убийство.

В пылу дискуссии она дошла до того, что начала отрицать священные узы любви, другими словами, брак.

Кто-то ехидно заметил:
-Вы-то замужем.

-Вы, Зинаида Павловна, говорите ерунду, замолчите сейчас же, - приказала она ей.

Башкин внимательно следил за интригой, которая подобно петелькам затягивалась на ускользающей спице.

Зинаида Павловна ни слова не сказала о том, что надо убить, но Башкин был юношей с воображением, и поэтому решил, что она говорит, что надо умереть (убить), чтоб сохранить любовь. «Да, можно сомневаться в правильности ее выводов, - думал он,- но были же женщины, которые убивали любимых. Как еще можно объяснить их преступления, если не так, как Зинаида Павловна?».

Когда Зинаида Павловна закончила, что, вообще-то, и требовала от нее Лариса Ивановна, учительницы какое-то время молчали, но, сами понимаете, так продолжаться долго не могло. Счастье наслаждения неспешным разговором они тут же разделили на всех. И что из этого вышло? Как только Зинаида Павловна замолчала, они закричали, и так кричали, что уже отчаялись перекричать друг друга.

Лариса Ивановна пригрозила Зинаиде Павловне:
-Вы ответите за свои слова!

Земфира Камильевна, опустив лысые веки, казалось, погрузилась в сон. Другие же спать не собирались. Звуки протяжные и короткие, дрожащие и монотонные, низкие и высокие, булькающие и сиплые, носовые и горловые, храпящие и звенящие, громкие и тихие, звякающие и брякающие, звучные и невнятные, шуршащие и басящие, всасывающие и всхлипывающие, жалобные и резкие, шелестящие и отрывистые, шаркающие и быстрые слились в одно нестройное звучание - стоял невообразимый шум.
 
Башкин продолжал сидеть за своим столом, казалось, в то время, как одни неистово артикулировали, вертя внутри себя языком, а другие били им по воздуху, он думал, или даже не думал, а – мечтал, отгороженный от них непроницаемой стеной шума, в некотором роде  занавесом: дробясь в его сознании, крик и беспорядок, обработанные неутомимой мыслью, извлекались им изнутри себя именами, которых не существовало ни вне него, ни в нем,  учительницы, бесцветные и крашенные, кричащие, отчаянно жестикулирующие, напротив, рядом, уходящие, дальше – растворяющиеся в солнечных столбах пыли, подчинившись его сознанию, переселились в мир его, безудержных фантазий.