Комбитодаты. Чужие берега. Глава 4

В доме воцарилась тишина, но под окнами ещё слышался разговор псов. Разобрать суть беседы не удавалось: их голоса либо сливались с шумом ветра, либо дробились на нечленораздельные звуки и эхом разлетались среди скал. Не думаю, что они обсуждали меня, слишком уж спокойной была их речь. Признайся Тибул, что притащил сапиенса, его маман точно заголосила бы и мгновенно примчалась травить на мне «блох».

Хотелось хоть одним глазком взглянуть на неё. Вытерев о брюки запотевшие ладони, я поползла в сторону ближайшего окна. Когда до цели оставалось уже рукой подать, на улице раздался грозный протяжный рык, прерываемый бессвязным тявканьем, похожим на кашель. Тело предательски забилось мелкой дрожью, затем меня подбросило и стало швырять из стороны в сторону по комнате в поисках убежища. «Кашель» тем временем нарастал и заполнял всё пространство вокруг, казалось, он уже несётся отовсюду. Заткнув уши ладонями, я упала на колени.

Вдох, выдох. Вдох, выдох. Вдох через нос, выдох через рот. Соберись, тряпка. Вдох, выдох.

Я опустила руки. Рык продолжался, но стало понятно, что псы не двигаются с места. Теперь встань и убедись. Встань.

Дрожа в коленях, я с трудом поднялась и подошла к щели между тяжёлых гобеленовых штор.

Представьте, они смеялись. Покачиваясь, изредка взмахивая руками, беззаботно смеялись над чем-то своим. В лучах солнца поблескивали отвратительные слюнявые пасти с острыми клыками. Какая мерзость!

Но вот псы обнялись и, тихо переговариваясь, направились прочь от дома. Высокая, с буграми явно тренированных мышц самка анубиса пыталась трепать за загривок своего не менее накачанного детёныша. Тот с оскалом уворачивался, тявкал, и старую суку начинало трясти от смеха, который, к счастью, был уже едва слышен.

Когда комбитодаты окончательно скрылись из вида, совершенно подавленная, я отвернулась от окна и стала наблюдать за мерцающими пылинками, парящими над мозаичным полом. Однако медитация провалилась. Перед глазами то и дело всплывали вальяжно хохочущие пасти псов, и мои кулаки непроизвольно сжимались. Самодовольные твари! В питомцы меня записали. Не так, видишь ли, оделась. «Сиди тихо». Что дальше? Злость диким зверем билась во мне и требовала выхода. Разгромить бы весь этот дом со всем его содержимым. К черту всё. Я ринулась на поиски орудия возмездия.

Долго искать не пришлось. Массивного вида статуэтка с письменного стола сама собой оказалась в моей руке. Я хищно оглянулась, выискивая первый объект для вандализма. У камина светлело изваяние в древнеримской тоге. Отлично! Подойдя, я примерилась, размахнулась и… тут оно моргнуло, а затем тихо и торжественным шёпотом произнесло:

— Приветствую тебя, мой далёкий предок.

Если это продолжение бреда — будь проклято моё богатое воображение. Только говорящих статуй ещё не хватало. С опаской покосилась на фигурку, крепко зажатую в поднятой руке. Надо же, Дон Кихот. Чугунный испанец молчал, но я решила не рисковать и аккуратно поставила его на каминную полку. Этот проклятый дом неизвестно чем нашпигован.

Римлянин больше не подавал признаков жизни, стоял как вкопанный. Не отрывая взгляда от него, я медленно попятилась к выходу из библиотеки. Чуть было не выдохнула с облегчением, но тут изваяние медленно и бесшумно отделилось от стены, сделало несколько шагов в центр комнаты и отвесило изящный поклон.

— Ты… ты… ты живой или робот? — голос скатился до хриплого баса, но это даже к лучшему.

— Живой, живой, не волнуйся. Человек, как и ты. Или не так, как ты, но человек, — скороговоркой отрапортовал незнакомец. Его голос излучал воодушевление и искреннее радушие.

— Че-ло-век, — недружелюбно протянула я, силясь рассмотреть светлое говорящее пятно. — Что-то не похож.

Статуя суетливо бросилась раздвигать на окнах пыльный гобелен. Солнечный свет мгновенно ударил мне в глаза, ослепил, и я потеряла его из виду. Теперь этот тип мог быть где угодно — прямо передо мной, сбоку или за спиной, в шаге от моего горла. Однако его деликатный кашель, а затем тихое «я здесь» прозвучало поодаль, где-то в районе камина.

Когда глаза привыкли к свету, я увидела, что незнакомец в тоге действительно стоял у камина и зачем-то вертел в руках моего Дон Кихота. Это был человек. Человек! Причём красивый, вылитый Давид Микеланджело.

— Что ты хотела сделать? — тоном старинного приятеля поинтересовался он, указывая жестом на статуэтку.

— Разбить голову мраморному истукану, — с лёгким вызовом бросила я ему в музейную физиономию. Пусть знает, с кем имеет дело.

Давид восхищённо вскинул бровь, ловко подбросил Дон Кихота, а поймав, быстро подошёл к расписной напольной вазе и что было силы опустил на неё формованный чугун. Раздался писк, треск, и с фарфоровым звоном осколки осыпались на плитку.

— Ты что натворил?! Зачем?

— Сама же хотела что-то разбить. Считай, что разбила.

— Но это не я разбила! Ты!

Давид манерно выронил Дон Кихота, вскинул руки и с улыбкой отошёл от места преступления:

— А я здесь ни при чём. Это ты — дикая, ты и разбила.

Вот гад! Надо всё-таки его треснуть. Мы в упор смотрели друг на друга. Может, ещё и тресну. Потом. Пока наши силы не равны. Я перевела взгляд на осколки и стала прикидывать возможные последствия: «Тибул точно меня прибьёт».

— Тибул — мерзкий комбитодат, недопёсок.

— Что-то нелестно ты о хозяине.

— О твоём хозяине. Мой хозяин — чистокровный пес, не чета твоему. Историк. Философ. Академик.

— Ты так говоришь, словно сам академик. Только вместо учёной степени у тебя следы побоев по всему телу. Вот! — Я схватила его за руку и провела пальцем по коже. То, что издалека создавало видимость благородного мраморного рисунка, на самом деле было сеткой тёмных, местами лопнувших вен и бурых воспалённых капилляров.

— Да что ты! Это специально выведенная порода. Очень редкая и дорогая, — брезгливо стряхивая меня с локтя, с возмущением отреагировал красавчик.

— Скажешь тоже. И кто её вывел?

— Анзор Печка.

— Пёс?..

— Нет, человек.

Они тут ещё и друг над другом изгаляются. Нечего и удивляться перепадам настроения этого бедолаги. Вот только жалости к нему не испытывала совсем. Ходит передо мной павлином. Или он так себя демонстрирует? Вот что значит академическая выучка. Я склонила голову, чтобы Давид не заметил улыбки. И никакой он не красавец — генетический урод и прихвостень собачий. Впрочем, контакт с местными не помешает.

— Ладно, давай дружить. Меня зовут Ася. А тебя как?

— Иваныч, — немного нараспев и слегка поклонившись моей протянутой руке, отозвался гость. Затем, хитро прищурившись, спросил:

— Почему ты не спрашиваешь, зачем я здесь?

— Бить соседские вазы.

— Далась тебе эта ваза. Соберёт её Тибул, не волнуйся. А нет, так невелика потеря. Или ты не способна отличить раритет от подделки? А?

Умеет же Иваныч настроить против себя на пустом месте. Я решила на этот раз пропустить его колкость:

— Что значит — «обратно соберёт»? Склеит?

— Не заморачивайся, технически это очень просто. Доли секунды — и готово.

— Так собери. Или ты не умеешь?

— Нееет, Ася. Необузданные эмоции у нас наказуемы. Отвечать за вазу тебе придётся.

— А ты допускаешь, что могут работать камеры слежения и всё записывать? А?

— Дом под куполом, незавершён. Связь с внешним миром невозможна.

Он театрально вскинул голову, прикрыл глаза и изобразил улыбку. Непонятно, что это могло обозначать и, тем более, как реагировать, но возобновлять перепалку — пустая трата времени. Повисла неловкая пауза.

— Ах, Иваныч, меня больше интересует, зачем я здесь.

Моя лобовая атака его только позабавила.

— Это к Тибулу. Он у нас такой выдумщик.

— А ты у нас такой красавец…

Моя ирония его нисколько не задела. Иваныч самозабвенно продолжал самоутверждаться:

— Да, красавец. Лучший в питомнике. Мало кто может со мной сравниться. У меня самое большое облако опыта и знаний. Академик не поскупился. Ценил, ценил…

— Что ж в прошедшем времени? Уже не ценит?

— Он умер. Ты думаешь, почему я попал в заповедник?

— Почему?

— Он умер. Просто умер. Представляешь? Ушёл, не подписав ни одной бумаги. А у него никого не было, кроме меня. Никого. Но системе плевать… Сюда ведь обычно попадают по выбраковке или просто надоевшие.

— Несправедливо, — я натянула маску скорби и изо всех сил изображала сочувствие. — Ты явно достоин большего.

— Да, да, — растрогавшийся Иваныч запустил свою пятнистую ладонь в мою шевелюру. — Жестокий, жестокий мир…

Я затаила дыхание. Его холодные пальцы медленно перебирали мои волосы.