Фальшивая поездка

Эта поездка вышла насквозь фальшивой.

Да оно и не могла получиться иначе.

Сырой, промозглый день прикидывался зимним.

Я лицемерно притворялась молодым поэтом и пыталась затесаться в разномастную толпу малознакомых стихотворцев старшего возраста, которые даже не пытались выглядеть дружелюбными.

Отдельной группкой тусовались молодые дарования – инфантильные девицы и прыщавые юнцы, ещё не поэты, но начинающие писать и уже подающие надежды. Они не вполне понимали, зачем их собрали вместе с возрастной публикой и не отрывались от своих смартфонов даже в салоне автобуса, рассеянно пропуская мимо ушей рассказ о местах, рядом с которыми проезжали.

На остановке в кафешке бензоколонки все кинулись жадно пить из бумажных стаканчиков горячую жидкость, называвшуюся кофе.

Потом вышли в туманную сырость, разглядывая развалины замков и стены восстановленной кирхи, выдававшей себя за православную церковь.

В Правдинске, в этот день считавшем себя Фридландом, поэты и прозаики кутались в куртки и прятали носы в шарфы, слушая изящное повествование о галантных войнах.
 
В Прейсиш-Эйлау все долго бродили по местам былых сражений, среди могил павших солдат и разглядывали памятники великим людям. Продрогнув от хождения по мокрому снегу под пронизывающим ветром, сообщество отправилось греться в забегаловку, именующую себя кафе, от которой несло тушеной капустой.

Я с грустью осознавала, что поездка полна неискренних людей, иллюзорных мест, ненастоящих вещей, призрачных событий. Всю дорогу меня окружали сплошные подделки, фальшивки, бездарные копии, или, выражаясь языком антикваров – реплики.

Подлинной оставалась только погода – истинная, Кёнигсбергская, декабрьская. Сырая, промозглая, с пронизывающим ветром, серым тусклым небом, на котором не было видно ни самого неба, ни солнца, только серая пелена, только мокрый снег, сыпавший сверху мелкими крупинками.

Лишь два старика выглядели неподдельными, как два произведения искусства, явившиеся на свет в прошлом веке, прошлом тысячелетии.

Да ещё настоящей была голубоглазая кошка, встретившая нас на пороге дрянной столовки, красотка в белой шубке с жёлтыми подпалинами, прекрасная, как Анхен из Тарау. Она являлась действительно местной, коренной жительницей, не репатриированной из Кёнигсберга в Германию вместе с немецкими беженцами. Она одна могла похвастаться подлинной родословной, идущей от древних прусских кошек.