Генетик номер один

В одном научно-исследовательском институте — генетическом, а значит, склонном к классификациям, родословным и цифрам, — решили как-то выпускать стенгазету. Название возникло почти автоматически: «Генетик».

К нему тут же добавили «№ 1» — скорее обещание продолжения, нежели обозначение факта, — цифру, похожую на аккуратно поставленную запятую в тексте, который так и не был написан до конца. Ниже, с педантичной неизбежностью, поместили изображение Ленина — того самого, размноженного до степени почти ботанической серийности, лица, которое в печатной флоре советской эпохи играло роль своего рода идеологического хлорофилла.

И — на этом все и остановилось.

Газету вывесили в фойе, на стенде. В своем первозданном виде она вызывала у проходящих сотрудников смутное беспокойство — как всякий незавершенный замысел, слишком явно выставленный напоказ, или как формула, в которой все знаки на месте, а смысла недостает.

Так длилось до тех пор, пока одному из членов редколлегии — человеку, по-видимому, обладавшему редкой склонностью к ретроспективному остроумию, — не удалось замкнуть этот незавершенный круг. Случилось это, разумеется, не в тишине кабинета, а в той слегка рассеянной атмосфере институтской посиделки, где поводом служила очередная кандидатская защита, а настоящим содержанием — временное освобождение от причинности. Он заметил — почти лениво, но с тем точным нажимом, который и отличает удачную мысль от случайной, — что из композиции газеты следует единственно возможный вывод: Ленин, изображенный под заголовком «Генетик» и отмеченный номером первым, и есть, строго говоря, генетик № 1.

Мысль эта, обладавшая мнимой логической безупречностью, многим пришлась по вкусу. С тех пор в институте укоренилось полуироническое именование — «генетик номер один», — всплывавшее всякий раз, когда фигура вождя оказывалась втянута в разговоры, часто обсуждавшие чистоту его генеалогического древа, на котором проглядывались не совсем те плоды, которыми следует гордиться, если ты сам чист и непорочен, по типу хрестоматийного истинного арийца с нордическим характером  и незапятнанным происхождением.

И в этом именовании угадывался даже некоторый диагноз. Ибо сам «генетик номер один» — покоящийся все там же, на Красной площади в мавзолее, в стеклянном своем контейнере, — как будто и впрямь поставил опыт, слишком крупный, чтобы его можно было назвать не иначе как историческим.

Опыт этот, если говорить без обиняков, заключался в последовательном искоренении — словно нежелательного признака — всего умного, перспективного, внутренне горящего, всего, что питается энергией принципиальности и бескорыстия, с последующей заменой этого трудновоспроизводимого материала на нечто вязкое, удобное и легко воспроизводящееся. Результат, закрепленный не только институционально, но и на уровне привычек, интонаций и, в конце концов, риторики, оказался строем, в своей инерции подозрительно напоминающим то, что он якобы должен был упразднить.

Селекция закрепилась: сперва административно, затем психологически, а под конец и словесно — на больших празднествах, где требовалось чем-нибудь гордиться и не отказывать себе в юродстве, начинали говорить о «генетическом коде», с таким видом, будто речь идет о семейном предании, аккуратно передаваемом из уст в уста.

В начале перестройки сотрудники института стали искать работу в других странах — преимущественно  западных, где их знания  оказались более востребованными. Иногда они возвращались — ненадолго — и, проходя через фойе института, всякий раз убеждались, что газета все еще висит: на том же стенде, в том же недосказанном виде, словно время, рассеянно перелистывая собственные страницы, упорно пропускало именно эту.

Когда-то ее, конечно, сняли.

Но в избирательной лаборатории памяти, газета так и осталась висеть,
в своем единственном числе,под своим первым номером,там, где дни, однажды не продолжившись, исчезают без вести, оставляя после себя лишь номер первый.

Боже, прости нас, грешных.