Паук

О том, что Джон с Марса, в нашем городке узнали почти сразу. Он сам это часто повторял, и повторял так, будто не шутил. Говорил, что добровольно согласился снисходительно терпеть наши недостатки, потому что хорошее в нас всё же тоже есть.

Положа руку на сердце, мы все признавали его непохожесть. Что-то в нём действительно было такое… непонятное, необъяснимое. Он говорил, что просто видит. А что, когда и почему — не объяснял. Не хотел. Или уже просто не пытался.

С ним было невероятно легко. Так легко, что иногда пугало: он будто читал твои мысли, предугадывал желания, помогал разобраться, найти ответ или решение. Он очень чувствовал людей. При нём невозможно было притворяться, обманывать или придумывать. Скрывать свои чувства или планы.

— Тебе бы работать предсказателем, — часто шутили мы.

А он работал простым свадебным фотографом. Ну как простым — скорее старомодным. Снимал на старый фотоаппарат с пластинами и гармошкой. Говорил, что истинная любовь не выносит много кадров, много попыток. Что у неё, как и фото с таким оборудованием, только один шанс. Если не получится — второго уже может и не быть.

На вывеске его фотоателье была приписка мелким шрифтом: «прогноз на счастливое будущее вместе с фото».

Это, видимо, и привлекало к нему молодожёнов — услышать очередное подтверждение своего счастья и правильности выбора. Хотя, возможно, я ошибаюсь.

Я вёл в местной газете рубрику о городских умельцах и однажды написал о нём заметку. После этого он иногда звал меня «на чай» — так он называл свои посиделки с пластинками джаза и кофе, который варил в крошечной турке на электроплитке.

Именно там, в полумраке комнаты, заставленной стеллажами с коробками фотопластин, я впервые услышал про нити.

— Они есть у всех, — сказал Джон, глядя куда-то в сторону окна, за которым в сумерках зажигались фонари. — Только люди их не видят. А я вижу.

— Что именно?

— Нити, — он сделал паузу. — Которые связывают людей. Они тянутся от одного к другому. Разного цвета. Серебристые — это родство, золотистые — любовь, тускло-серые — привычка или долг. Бывают красные, очень яркие — страсть, она же и самая опасная.

Я тогда подумал, что он говорит метафорами. Поэт в душе. Но он смотрел на меня так пристально, что я невольно оглянулся на своё плечо, словно надеясь тоже разглядеть что-то в воздухе.

— А вы, — спросил я, чтобы перевести разговор в шутку, — вы сами с кем-то нитями связаны?

Он улыбнулся. Улыбка вышла грустной.

— Я только наблюдатель. Моя нить — это камера. А проявляется — на пластине.

Я не придал значения этим словам. До поры.

Однажды я пришёл к нему не в день «чая», а просто заскочил отдать долг — он одолжил мне редкую пластинку Армстронга. Дверь в ателье была приоткрыта, и я уже хотел войти, как услышал голоса.

— …а если у человека вообще нет нитей? — спросила женщина. Голос у неё был странный — тягучий, какой бывает у людей, привыкших, что им всё позволено.

Я замер.

— Тогда это проблема, — спокойно ответил Джон.

— Для него?

— Для всех. Человек без нитей — как пустота. Он не чувствует связей, но другие к нему тянутся. Он берёт, но не отдаёт. Рано или поздно он начинает заражать тех, кто рядом. Разрывает их собственные нити. Оставляет после себя только обрывки.

— И что вы с ними делаете?

— Оплетаю. Медленно, чтобы не рвались.

Я прижался к косяку. Тишина внутри стала тяжёлой. Когда Джон заговорил снова, его голос звучал иначе — спокойно, деловито, без тени той мягкости, к которой я привык.

— Такие люди жаждут внимания. Лесть, слава, поклонение, богатство — для них это как воздух. Я даю им это. Мои нити — липкие, они обволакивают. Получается кокон. Крепкий, надёжный. Он сдерживает их, не позволяет влиять на других.

— А что с ними происходит внутри? — голос женщины дрогнул.

— Вы правда хотите это знать?

Долгая пауза. Потом зашуршала одежда, звякнул ключ — видимо, она вышла через чёрный ход. Я отступил от двери, сделал вид, что только подошёл, и толкнул её.

Джон стоял посреди комнаты, держа в руках пустую фотопластину. На столе я заметил свежий проявленный отпечаток — на нём была та самая женщина, которую я мельком видел в городе. Местная телеведущая, звезда. На фото она сияла идеальной улыбкой, но что-то в её глазах было не так.
Словно за радужкой была не душа, а густая, тёмная жидкость — и она медленно двигалась.

— Заходи, — сказал Джон обычным голосом. — Кофе будешь?

Я ничего не спросил. Но с того дня стал наблюдать.

Людей без нитей, как оказалось, было не так уж мало. Джон их не прятал. Он работал с ними как обычно: назначал встречи, фотографировал. Но если обычным парам он делал один-единственный кадр, то этим посвящал целые серии. Я видел папки на полках, подписанные именами: бизнесмен, построивший полгорода, певица, чьи песни крутили по радио каждые полчаса, молодой политик с плакатов на остановках.

После съёмок эти люди словно… уменьшались.

Не внешне, нет. Они продолжали ездить на своих дорогих машинах, появляться на экранах, собирать толпы поклонников. Но в них исчезало что-то живое. Они становились картонными, плоскими. Их улыбки делались механическими, глаза — стеклянными. Будто внутри них и правда образовалась пустота, которую наружная мишура уже не могла заполнить.

А Джон пополнял свои стеллажи. Новые коробки с пластинами появлялись раз в неделю.

Однажды я не выдержал.

— Что там внутри? — спросил я, кивнув на ровные ряды коробок. — В этих коконах?

Мы снова пили кофе, и на этот раз Джон долго молчал. Потом подошёл к одному из стеллажей, вытащил коробку наугад, открыл. Там лежали фотографии — десятки снимков одного и того же человека. На каждом он был немного другим: сначала блистательный, потом уставший, потом… потом я с трудом узнавал в застывшей маске того, кого показывали по телевизору.

— Внутри, — сказал Джон, — он сначала сопротивляется. Всегда.
А потом нити находят, за что зацепиться.
Они тёплые, понимаешь? И липкие.
Сначала человек чувствует, как будто его обнимают. Очень бережно.
А потом — как будто что-то начинает медленно проникать внутрь.
И вот тогда начинается самое важное.
Нити переваривают. Не тело — нет.
То, что внутри.
Желание быть важнее других.
Жажду, чтобы на тебя смотрели.
Способность тянуть из людей их силы.
Всё это… растворяется.

— А сам человек?

— Остаётся. Но уже без начинки. Пустая, красивая оболочка. Она может жить долго. Даже счастливо, по-своему. Потому что теперь у неё нет желаний... И, значит, нет того, что могло бы причинить вред.

— Это звучит как…

— Как убийство? — он посмотрел на меня с той самой грустной улыбкой. — Нет. Они живы. Они просто перестают быть собой. Тем, кем их создала природа без нитей. Но согласись — разве мир от этого не становится чище?

Я не нашёлся, что ответить.

Через месяц я перестал ходить к Джону. Не испугался. Просто однажды я поймал себя на мысли, что всё чаще смотрю на фотографии в газетах, на экраны телевизоров, на лица прохожих — и пытаюсь разглядеть, кто из них уже «оплетён». А кто, может быть, сам стоит в очереди на съёмку.

В городе по-прежнему царило благополучие. Звёзды сияли, политики улыбались, бизнесмены жертвовали деньги на детские дома. Никто не скандалил, не устраивал драм, не рвал на себе волосы.

Иногда когда я проходил мимо ателье с вывеской «прогноз на счастливое будущее вместе с фото», я слышал изнутри тихий, ритмичный звук. Словно где-то в глубине работал проектор, перематывая плёнку. Или что-то тягучее перетекало из одной ёмкости в другую.

Я так и не узнал, что именно происходит внутри кокона. И слава богу, что не узнал.

Но иногда мне снится, как я стою перед дверью ателье, а за ней — не фотограф с гармошкой, а огромное, многоногое существо в полумраке. Оно держит в лапах белый шар, похожий на луну, и кормит его чем-то тёмным, что сочится из тысяч человеческих фигурок, аккуратно разложенных на полках, как пластины…
Среди которых иногда мне кажется, что есть и моё лицо.

И во сне я понимаю: Джон с Марса — это только предлог. На самом деле он оттуда, где пауки правят миром, плетя из наших пороков свои гнёзда. И мы сами приносим ему тех, кто нам мешает.

Просыпаюсь я в холодном поту. И каждый раз думаю: а не была ли наша с ним дружба — тоже нитью? И что будет, если однажды я узнаю её цвет? Или почувствую, как она натягивается…