История одного исцеления

История одного исцеления

I

Я заболела раком, и вдруг выяснилось, что чтобы делать мое «ничего такого я не делаю» нужно как минимум три человека и они все равно не справляются.

Это меня поразило. Я так долго, много и со вкусом ругала себя за лень и прокрастинацию, что вообще не осознавала объем дел, который приходился на мои мощные плечи.
Я уже довольно сильно болела, когда нашла подходящую няню для Марсии. Время подходило к обеду, который я приготовила, а няня уже еле шевелилась, и на мой вопрос «как она?» честно ответила, что кажется не справляется. Это «кажется», меня позабавило тогда. Няня, кстати, до сих пор с нами, и я безумно благодарна ей за то, что у моего ребенка такая классная подружка.

Совершенно не знаю каким будет этот текст, длинным или коротким; смогу ли сложить его в книгу, или оставлю в формате небольших заметок в Инстаграмм. Это первый текст, который я пишу на своем новом маке. Муж подарил мне его на 35 лет. В тот чудесный зимний день я валялась в кровати с тошнотой, мукозитом и прочими побочками от химиотерапии и не могла даже встать или ответить на поздравления в соцсетях, так что отложила подарок до лучших времен. 

Так он и лежал нераспакованный до апреля. В апреле неудачно сходила к психотерапевту, который прямо на сессии выходил в барчик опрокинуть стопочку-другую. Я была глубоко обескуражена его «профессиональным» подходом к делу,  но получить свое даже от неадекватного специалиста все равно смогла. Спасибо высшее образование, мама и мои умные друзья Он сказал мне, что «рак — это социально одобряемый способ самоубийства» и спросил «почему я не позволяю себе быть популярной».
Для меня рак, кажется, был способом отдохнуть и поработать только на себя, встретиться с собой и познать какую-то неведомую мне собственную глубину. Это край, граница, водораздел после которого что? Рак — глубокий околосмертный опыт, скоростной туннель, обещание и ясность. Ты либо пан, либо пропал. Ты либо живой и теплый, либо холодный и на крышку гроба с грохотом падает каменная мерзлая земля.
Все тяжелую фазу болезни я делала заметки и записывала голосовые сообщения друзьям. Мне немного страшно их переслушивать, мало ли что там? Это как переслушивать отправленные на рейве сообщения. Наверняка там что-то приятное, но вдруг нет?
Пережить кровавую жатву психотерапевта-алкоголика мне помог случайный (ха-ха) звонок другому психотерапевту. Пока мы разговаривали я и открыла полиэтиленовую плёнку на коробке с маком, а потом и саму коробку. Она сказала мне — «не откладывай свою жизнь на потом! Она идет прямо сейчас!». И я распечатала свой мак. Еще три месяца понадобилось, чтобы начать писать в нем этот текст.

Сегодня посмотрела кусочек фильма «Слова». Что-то в нем задело меня. Я вслух спросила у себя чего же хочу. Что мне так сильно от себя нужно? С какими целями я пристаю к себе и пытаюсь куда-то гнать? Куда? Я 10 месяцев валялась в полубреду в больницах, из моей шеи торчали капельницы, я еле ходила по палате, поправилась в одну из химий почти на 20 килограмм и бывало не могла снять с себя штаны и майку. Вот и вопрос — чего же я так требовательно и строго хочу от себя?
Забавно? У меня целая толпа желаний. Они теснятся очень плотной очередью в моей голове и каждое пытается быть первым и кричать громче всех.
В самые тяжелые моменты у меня было одно желание — дышать. Когда становилось чуть полегче, появлялось еще два — увидеть поскорее Марсюшу и гулять по Тель-Авиву со всеми своими друзьями. Эти желания-цели и вытаскивали меня в самые сложные моменты.
Мир в то время был кристально-прозрачным, Тонким, прекрасным, ускользающим и при этом очень ясным, понятным. Все взаимосвязи вселенной представали передо мной в своем истинном виде. Вранье, неправда, ухищрения и манипуляции ушли куда-то за пределы моей галактики. Меня невозможно было обмануть, я не могла обмануться. Я говорила только то, что чувствую, от сердца, закрытого опухолью и она уходила.


II

Есть прекрасный писательский способ — написать рано по-утру все, что в голове накипело.
Просыпаюсь каждое утро после исцеления и не знаю что делать. Раньше, казалось, знала — надо было гнать к своей цели на всех парах, зарабатывать деньги, имя, делать карьеру, искать мужчину, чтоб создать семью, путешествовать, тусоваться, учится. Становиться самой лучшей, первой. Дел было невпроворот.
Теперь — я не знаю что делать каждое утро. По морально-этическим причинам не работаю больше журналистом, хотя люблю эту профессию. По физиологическим и психологическим — не могу принимать клиентов как телесный терапевт и массажист.
Я всегда остаюсь мамой, но это не работа, это жизнь, любовь и очень много бытовых задач.

На самом пике болезни, после недели в реанимации, когда мне только-только верифицировали диагноз — В-клеточная крупноклетчная медиастинальная лимфома — я лежала на отделении гематологии в первом меде. У меня был свой душ с туалетом в палате, телевизор, холодильник, шкаф, две тумбочки и даже электрический чайник. И огромное окно во внутренний дворик.
Был промозглый ноябрь, который я ненавижу проводить в Питере. Первые пару недель я могла дойти только до своей ванной — шагов пять, и раз в пару дней до микроволновки в коридоре.
Как-то раз я познакомилась у этой микроволновки с женщиной. Очень красивой лысой женщиной. Тогда поняла, что можно быть красивой и без волос.

Ко мне постоянно приходили друзья, мама, сестра, которая лежала отделением ниже — на урологии.
Тогда, взяв штангу, на которой висели мои бесконечные капельницы я шла к стеклянной двери. Мы разговаривали через дверь, делали смешные фотки, созванивались по телефону и прикладывали к полузакленному всяческими предписаниями стеклу руки с обеих сторон. 
Однажды муж пришел с Марсией. Не знаю, как он протащил ее сквозь бабушку-вахтершу и мужичка-охранника на первом этаже, наверняка какая-то сложная форма магии. Марсюша улыбалась, бегала по коридору за стеклом, протягивала ручки к стеклу и говорила: «мама, мама» своим нежным сладким голоском. Они постояли минут 20, я мечтала обнять Марсюшу, потрогать ее пальчики, вдохнуть макушку, расцеловать пухлые щеки и покрутить в пальцах завитки шелковых золотистых кудряшек.

Помню, как кто-то из вечерних медсестр или ординаторов открыл эту дверь, отделяющую мир от мира и я дотронулась до пальцев мужа, до сладкой щеки дочери. На мгновение. Это было так неожиданно. Тепло.
Долго же я потом рыдала в своей одиночной комфортабельной палате-люкс.

За почти месяц в реанимации меня в основном кололи иголками, сжимали тонометром и дотрагивались только шершавой спиртовой ваткой или холодным стетоскопом.
В какой-то из дней я отправилась на КТ, и там чудо-женщина гладила меня всю, помогая улечься на покрытую тонким одеялом подвижную платформу аппарата и поправляя латеральный катетер для контраста.
Ощущение человеческого тепла и простые прикосновения рук были невероятно приятными и забытыми. Вернувшись в палату я еще долго лелеяла эти ощущения.

Самой неприятной медицинской манипуляцией стала постановка центрального венозного катетера. Я назвала это «химический поцелуй Дракулы». До этого момента мне сделали уже три биопсии методом бронхоскопии, причем одну из них – под общим наркозом, брали люмбальную пункцию и кололи кучу капельниц, и делали десятки анализов, просвечивали на аппаратах КТ и рентгена. Все это было в целом ожидаемо, хотя и очень неприятно, особенно мерзкой оказалась бронхоскопия. Но все это я либо видела в больнице, либо в «Докторе Хаусе». А ЦВК стал для меня полной неожиданностью.  Медсестры позвали меня «на постановку». В полной уверенности, что сейчас меня будут оформлять в лучших бюрократических традициях, взяла пухлую папку медицинских документов, паспорт, телефон и пришла на сестринский пост. Девочки сказали, что мне надо не к ним, а в манипуляционную. В голову начали закрадываться смутные сомнения. В манипуляционной, а это мини-версия операционной, я увидела врача-реаниматолога из «поднебесья», так я называла реанимацию на 8-м этаже. Слава Б-гу, что катер в яремную вену ставила мне именно она. У нее были прекрасные, четкие и чуткие, почти нежные руки. И она очень точно и подробно описывала мне что делает сейчас и чего мне ожидать в следующий момент.

Тем не менее, я вышла из манипуляционной в совершеннейшем шоке – из моей шеи торчал пластиковый проводок с желтым навершием. Называла его чокер. Так было как-то веселее – чокер и поцелуй Дракулы. Метки этих шести поцелуев до сих пор на моей шее.
По-итогу, центральный катетер намного удобнее тех, что ставят в реанимации под локоть или в запястье. С ним можно ходить, мыться при желании и сноровке, через него 24/7 льется сборная солянка из высокотоксичных химических препаратов, которые несмотря на все свои побочные эффекты спасли мне жизнь.


III
Друзья горами дарили мне подарки. Я украсила всю стену палаты открытками, фонариками, фотографиями, какими-то бантиками и игрушками. Ко мне приходили ординаторы и врачи из других отделений, медсестры, и говорили, что моя палата — самая красивая. По четвергам мне приходилось убирать и прятать все великолепие. По четвергам был обход. 20-25 врачей разного пола, возраста и калибра приходили посмотреть на меня. Ординатор читала вслух мой диагноз, проводимое лечение и как мое состояние на химиотерапии. В первый раз звучало страшно и непонятно. Статная врач лет 60-ти с короткой бесцветной стрижкой, так и не запомнила ее имени, спрашивала как у меня дела, как самочувствие, как  переношу химию. В присутствии толпы, целиком заполняющей мою палату и коридорчик к ней, я терялась, хотя мне и было что сказать.

В это странное время я научилась быть честной с собой и другими. Я практически не спала – два часа вечером и пару часов под утро. Проспать пять часов подряд было моей мечтой. Меня постоянно шарашило какими-то невероятными инсайтами. Осознания приходили вспышками, ночью, днем, во время сна и бодрствования. Это было что-то невероятное, часть из них я записывала в блокнот, часть в сториз, часть в виде постов в инстаграме, и очень много в переписке с друзьями и близкими. Иногда руки тряслись так сильно, что не могла печатать –тогда записывала им аудио.
Однажды ночью мне снилось, что все мои подруги собрались и поддерживали меня, то ли пели, то ли колдовали, отправляли мне свою любовь пачками.

Постоянно тряслись руки, поджилки и я совершенно не понимала сигналов тела – они были забытыми двухмесячным гормональным воздействием дексаметазона. После окончания первой химии я почувствовала, казалось, всю усталость мира. Как будто предыдущие десять лет я вообще не отдыхала и усталость пришла вся разом. Это было как абстинентный синдром, похмелье и грипп в одном флаконе.

Испугалась только в первый момент, когда в описании к рентгену прочитала “NEO”. В остальное время мне не было страшно или больно или даже грустно. Точнее осознавала и чувствовала все иначе. Я просто адски устала и вся усталость мира навалилась на меня одномоментно. Метафора лимфомы для меня — смертельная усталость.
Сейчас понимаю, что практически не помню себя. Но забывать не хочу. Этот околосмертный опыт был и есть невероятно сильным, побуждающим, возражающим.
Я полностью соединилась с собой, узнала, кто этот человек в зеркале, познакомилась и полюбила его.

IV
Самый главный инсайт — соединится с собой. Рутина и колесо жизни крутятся очень быстро. И показалось, я забыла, что самый главный мой инсайт — это соединиться с собой.

Мой диагноз смогли верифицировать только в ноябре, после третьей бронхоскопии. Это очень неприятная процедура, второй раз мне делали ее под общим наркозом, а к третьему я пришла уже в полную негодность для сложных медицинских манипуляций. Вежливый и очень юркий, словно бронхоскоп врач,сказал мне, что общий наркоз – всегда большой риск, что у меня и так проблемы с дыханием, что по медицинским показаниям и все в таком духе. Я посмеялась и спросила у него напрямую: «Что, не вывезу общий наркоз?». И этот дядька прямо посмотрел мне в глаза и ответил: “Да.”.
Мне вкололи чудо смесь – атропин с супрастином, от которой я словила самый настоящий медицинский трип. Почувствовала как меня выдергивает из реальности куда-то в прекрасное далеко, забирает и стало очень страшно. Я легла на койку и сказала, что никуда не поеду или только лежа. Симпатичные медбратья стали уговаривать, что лежа довести меня не получится, потому что это на другом этаже, и там много неровностей и маленький лифт, но они повезут меня на кресле. Как обычно в моей жизни – пришлось делать выбор и я выбрала – отпустить, поржать, отдаться потоку. Пока санитар вез меня по бесконечным коридорам мы с ним дико ржали, именно потому что я выбрала — расслабиться, посмеяться и отдаться в руки профессионалам.

V
Сижу сейчас на берегу лесного озера, куда мы и зимой пару раз приезжали и с трудом верю, что все, что произошло со мной — действительно было. Это одна из версий реальности, которая случилось.
У меня много планов на будущее, и при этом я не знаю, что дальше. Мне страшно и сложно планировать и предполагать.
Депрессия, кстати, совершенно нормальная реакция организма на стресс такого уровня как онкология и лечение от нее.
В самый пик болезни мне помогало не так много вещей, да я не так много и могла — писала посты, фотографировала, говорила или переписывалась с друзьями встречалась онлайн со своим психотерапевтом и снова писала посты и фотографировала. Еще выходила в сторис. Каждое слово шло из сердца, из самых глубин подсознания, ведь я не могла говорить неправду или обманывать. Если я пыталась слукавить с собой — тело тут же отвечало мне кашлем или физической потерей возможности говорить.
Грань реальности была очень зыбкой, я постоянно парила на тонком канате между миров.
Глядя сейчас на озеро, на лес, слушая как заливисто хохочет моя дочь, я понимаю — что лучшее время для всего — это сейчас. Другого времени не существует, и может просто не быть, не случится. Иногда оно скручивается как спираль, становится плотным, с высокой турбулентностью и плотностью. И тогда выборы происходят молниеносно, и вселенная отвечает так же быстро. Во время моей болезни я замечала очень много синхронности, схожей с волшебством. Но чудеса стали случаться только в тот момент, когда я поняла, что умираю, и что только сама могу решить жить мне или нет.


VI
Марсия попросила мне на ручки «как маленькая» и попросила спеть. Наизусть я знаю две детские песни и несколько песен Цоя, Земфиры, еще кое-что из русского и американского рока вспоминаю, чтоб поорать их в машине или под гитару в лесу. Песни для дочери я сочиняю на ходу, иначе мне скучно. Мотивчик обычно или «в траве сидел кузнечик» или «миллион алых роз». Почему так — неизвестно.
Я долго ей пела, укачивая на руках как в младенчестве.
Она стала спрашивать про то, болит ли у меня грудь, и надо ли мне к доктору.
А потом сказала, что боялась, когда меня не было, когда я была у доктора.
Я спросила — почему?
И она, своими ясными глазами посмотрела на меня и сказала, что боялась, что мамы не будет и мама не придет.

Пока я лежала в больнице меня подгрызло чувство вины, что я не провожу время с дочерью, что она там одна, без меня. Мне казалось, что я перестала быть ее мамой, и, разумеется, что я ужасная мать. Я смотрела документалки шестидесятых о теории привязанности и обливалась слезами об упущенном с дочерью времени. Позже осознала, что главная моя задача — если я хочу, чтобы Марсия росла с мамой — это выздороветь.

VII
Околосмертный опыт штука интересная. Я находилась в своей жизни полностью, очень глубоко и чувственно переживая каждое мгновение дарованного мне бытия. Депрессия, неустроенность, вопросы профессионального роста и самореализации — отступили. Я точно знала кто я, что могу все, что нахожусь на своем месте в свое время и что вселенная, бог, высшие силы, квантовая физика и люди — на моей стороне.
Как только я поняла, что умираю и мне осталось «десять дней, до того как вас начнут лечить по жизненным показаниями» все стало происходить очень быстро.
На осознание мне потребовалось довольно много времени, и в процессе я совершенно перестала бояться смерти и полностью переосмыслила свою жизнь. Подумала, что раз у меня уже такая классная жизнь, то лучше одна такая — короткая, но яркая и полная событий, приключений, любви, дружбы и путешествий, чем любая другая.
Я повзрослела. Вдруг поняла, что взрослая женщина, классный многопрофильный специалист, мать, любовница, человек. Я — есть. Я — существую и меня уже любят такой, какая есть и я люблю.
Я полюбила себя. Не как у Толстого, который считает любовь к себе самым страшным проявлением эгоизма, который убивает самого человека, а чувством глубокого уважения к себе, собственному телу и собственной жизни.

Мой психотерапевт сказала, что такие тяжелые переживания, как продолжительная борьба с тяжелой болезнью схожи с переживаниями ветеранов после военных действий. Классический посттравматический синдром. Когда все бытовое, веселое, жизненное становится тусклым. Не понятно как жить свою жизнь, после того как сталкиваешься с таким ужасом и останешься в живых. Вообще я не могла вообразить, что может быть так плохо, и все равно останешься в живых.

Я много помогала себе различными способами. От доказательной медицины и обезболивающих, до шаманских, придуманных мной в моменте ритуалов. Слушала иногда подкасты врачей о лимфоме, читала справочник моего лечащего врача, обдумывала свою жизнь и разрешала с психотерапевтом ситуации из прошлого, которые, как оказалось волновали меня десятилетиями.

Меня беспокоили свобода слова, маршрутизация пациента при постановке онкологического диагноза, реабилитация, психологическая поддержка.
Мне хотелось выздороветь, творить, вести международный бизнес, танцевать на берегу средиземного моря, любить и целовать мою сладкую дочь.

Главное – со мной осталась моя возможность дышать. И я могу написать этот или любой другой текст и сделать вообще все, что угодно.
Ведь я – жива.