Заметки на полях 12 О том, как люди веками делят н

Заметки на полях №12

О том, как люди веками делят небо

---

Мы сидим в Лиссабоне, за окном океан, Павлик принёс кофе и устроился в кресле напротив. Я листаю старые записи, которые когда-то делала для себя — ещё в университете, когда увлекалась историей Реформации. Вдруг понимаю: а ведь ничего не изменилось.

— Слушай, Павлик, — говорю я, — тут пишут про Германию XVI века. Карл V хотел, чтобы все подчинялись единому закону. Князья ему — «совесть не прикажешь». Те протестовали, их назвали протестантами. И понеслось.

— И что в этом нового? — улыбается Павлик. — Сейчас тоже все кому не лень протестуют. Только вместо Аугсбургского исповедания — твиты.

Он прав. Но я продолжаю:

— А потом император ввёл иностранные войска, обещал одно, сделал другое, натравил одних князей на других. В итоге — война, плен, конфискации. Потом, правда, эти же князья передумали и выгнали его.

— Классика, — вздыхает Павлик. — Сначала приглашают, потом предают. Сначала нанимают, потом боятся. Сейчас то же самое: одни страны лезут в другие с «освобождением», а через пару лет их же и проклинают. Но всё равно новые находятся — кто готов воевать за чужие ресурсы.

— И что в итоге? — спрашиваю я.

— В итоге, — он откидывается на спинку кресла, — через сто лет эти же князья передерутся между собой так, что пол-Европы выжгут. Религия будет поводом, а причина — жадность и страх. Тридцать лет войны. Миллионы погибших. И всё ради того, чтобы в конце концов понять: вера — личное дело, а границы — это просто линии на карте, которые можно провести заново, но за них всё равно будут убивать.

Я смотрю на него и вижу: он говорит не только про историю. Он говорит про сегодня.

— А ещё, — добавляю я, — читаю тут: «Реформация нанесла тяжелый удар гуманизму. Свободная, критическая мысль была вытеснена догматическими распрями». Знаешь, кого это мне напоминает?

— Ты про нынешних «воинов за правду»? — усмехается Павлик. — Которые делят мир на своих и чужих, на правильные и неправильные мысли, на тех, кто с нами, и тех, кто против? Им не нужна свобода — им нужна победа. Даже если победа эта — над собственными.

Я вспоминаю, как недавно спорила с Олегом о том, что происходит в мире. Он говорил про «справедливость» и «историческое право». Я слушала и думала: ведь ровно те же слова произносили те самые князья и императоры, когда резали друг друга за земли и души.

— А знаешь, что меня больше всего поражает? — говорю я Павлику. — Через пятьсот лет после Аугсбургского мира человечество продолжает делать то же самое. Только теперь вместо католиков и лютеран — «цивилизованные» и «варвары». Вместо интерима — санкции. Вместо Шмалькальденского союза — военные блоки. И всё те же методы: иностранные войска, тайные договорённости, предательство союзников, попытки перекроить карту мира за чужим счётом.

— А что меняется? — Павлик разводит руками. — Форма. Вместо богословия — геополитика. Вместо индульгенций — кредиты. Вместо анабаптистов — террористы. Но суть та же: одни хотят управлять другими, прикрываясь высокими идеями.

— И самое страшное, — добавляю я, — что та часть человечества, которая должна была стать умнее, начитаннее, просвещённее, на самом деле превратилась в варваров. В тех самых, которые лезут в чужие страны не ради защиты, а ради наживы. Которые убивают не потому, что их принудили, а потому, что им разрешили. Которые считают, что сила — это аргумент, а слабость — это приглашение.

Павлик молчит. Потом говорит тихо:

— Знаешь, Вика, я в своей империи вижу это каждый день. Миллиард пользователей, а доброты в них не прибавилось. Только технологий стало больше. И возможностей врать — тоже.

Я киваю. Вспоминаю, как мы с Эдиком играли вчера «Листья летят вверх». Как зал слушал, затаив дыхание. Как после концерта Олег обнял меня и сказал: «Музыка — это единственное, что ещё не испортили».

— Может, — говорю я, — нам и не нужно ничего менять в этом мире. Может, наша задача — просто продолжать петь. Чтобы хоть кто-то помнил: нежность и свобода — это не слабость. Это единственная сила, которая не требует войн.

Павлик поднимает свою чашку:

— За это. За листья, которые летят вверх.

— За листья, — повторяю я. — И за то, чтобы их полёт длился вечно.