Перлы, приколы, афоризмы, и казусы, произошедшие н

Приколы, перлы, афоризмы, и казусы, случившиеся на работе.

Все имена, названия, и фамилии изменены. Любые совпадения случайны. (Ну не могу же я и правда – выставить этих уважаемых людей самовлюблёнными идиотами и безграмотными балбесами… Или – могу?)

То, что мы с родными можем острить, и высказывать «перлы» дома, в кругу семьи, я уже продемонстрировал в предыдущем сборнике «перлов».
Но не нужно думать, что у меня на работе – прям вот всё чётко, серьёзно, хорошо, и безоблачно.
Нет: Театр – это Театр! Особенно такой, как Оперы и балета. И тут невозможно сделать так, чтоб «процесс» работы шёл как на заводе, или фабрике: методично, стабильно, «как положено». Творческие люди, вольно или невольно, дают повод окружающим… Посмеяться! Ну, и себе тоже.
Самым колоритным в плане «перлов» и поводов для смеха, являлся, конечно, наш Главный Режиссёр, Зафаров Ерундин Саратович.
Вот уж в чём человек был твёрдо, железобетонно, уверен, так это в том, что он всегда и во всём прав!
Например, подойдя к одиноко стоящему на переднем плане в углу сцены артисту, во время мизансценной репетиции, он мог свободно сказать:
- Этот, как тебя… Витя! Встань шире!
- Это – как?! Ноги, что ли, раздвинуть?!
- Нет. Грудь выпяти вперёд. Да, вот так, теперь хорошо!
К сожалению Ерундин не отличался и крепкой памятью: почти никого из тех людей, с которыми проработал десятилетия, он не знал ни по имени, ни по фамилии. Поэтому называл условно, например, обращаясь к стражникам-мимансам:
- Эй, Чемберлен! Перейди на другую сторону Трона! Нет, не ты, а вон тот, с усами!
Во время уже оркестровой репетиции, под оркестр, он мог сказать артистам хора:
- Двигайтесь быстрее!
- Не можем быстрее! Тут такой темп музыки!
Тогда Ерундин поворачивается к дирижёру, почтеннейшей солидной матроне, Народной артистке республики:
- Дилбар Гуламовна! Дирижируйте, пожалуйста, быстрее!
Нужно отдать должное её выдержке и чувству юмора. Женщина семидесяти лет не стала ругаться:
- Я не могу дирижировать быстрее! У меня темп прописан в партитуре!
- Кем?!
- Композитором!
- Ну так скажите ему, чтоб изменил на более быстрый!
- Не могу. Он умер ещё в прошлом веке! (Речь о Дж. Верди.)
- Тогда тем более – измените: он же уже не будет против!
Творческая дискуссия всё же завершилась победой дирижёра: она – Народная, а Ерундин к тому времени был только «заслуженным».
В очередной раз Ерундин повеселил при постановке «Самсона и Далилы»: приказал всем «евреям» (Хору), находящимся по либретто в рабстве у филистимлян, петь молитву, стоя на коленях.
Два чудом сохранившихся в хоре еврея подошли и вразумительно объяснили, что не молятся евреи на коленях!
На что Ерундин невозмутимо ответил:
- А мне плевать, как молятся евреи. Пока Я ставлю эту оперу, евреи будут молиться так, как Я сказал!
В этой же опере есть сцена, где поверженного Самсоном предводителя филистимлян его оставшиеся в живых воины уносят за кулисы. К сожалению, Ерундин не учёл специфики этого героя: его играл тоже народный артист, матёрый профессионал, Кыркмас Пухитдинов. Сто сорок пять кэгэ чистого веса.
Поэтому мимансы-воины его на репетициях не уносили – он сам уходил. А вот на премьере случился казус: унести не смогли, а со сцены «мертвого» убрать надо: уже начинается следующая сцена.
Мимансы не растерялись: схватили Кыркмаса за ноги, и уволокли! При этом его «боевой костюм» (Юбочка как у древних римлян!) задралась ему на голову. И половину следующей, лирической, сцены было слышно, как Кыркмас ходит за кулисами, и возмущается! А голос у него звучный: бас же! Так что эффект «лиризма» в следующей сцене уж точно пропал.
Свой махровый непрофессионализм в смысле музыки и её знания и понимания Зафаров ярче всего проявил во время постановки узбекской оперы, «Садокат». (Верность.)
Первый месяц (!) мы все занимались только постановкой первого действия, точнее - его первой (!) картины. Массовую сцену, т.е. кому куда и когда ходить и танцевать на народном празднике Навруз, кое-как удалось наладить. Но в конце этой картины, когда уже нужно было закрывать занавес после десяти минут «бурления и радостного кипения народных масс», музыка закончилась. Ерундин отреагировал:
- И – что?! На этом эта картина кончается?!
На что дирижёр, почтеннейший старец, тоже Народный артист, Фазлетдин Курбаналиев, зная Ерундина, ответил абсолютно спокойно:
- Да. Так написано и в клавире, который я вам дал, и который вы изучали целых три месяца до начала постановки.
Не нужно было ему так говорить: все прекрасно знали и так, что Ерундин не в дружбе с нотами вообще и клавирами в частности. В том числе за это его и выгнали в своё время из театра оперы и балета в Баку. Ну, как выгнали: во время очередной постановки, когда он «распоясался» и наехал на труппу, выдвинув очередные глупые требования для создания «бурления», артисты хора просто подняли его на руки, и… Выкинули в оркестровую яму.
Вот так в ташкентском театре оперы и балета появился молодой, «талантливый и перспективный» режиссёр-постановщик. Оперных спектаклей. Хорошо хоть, что до балетов ему Главный балетмейстер, Иброгим Юнусов, добраться не дал! Сразу понял реальную цену этому «самобытному и талантливому постановщику».
В очередной раз свой вопиющий непрофессионализм и волюнтаризм Ерундин продемонстрировал во время постановки оперы «Аида». Там декорации, нарисованные Главным художником по его указанию, таковые можно было назвать «египетскими» с большой натяжкой: чёрные сетки с наклеенными на них стилизованными иероглифами: не то – действительно египетскими, не то острова Пасхи, не то - китайскими.
Но хуже всего, что во время постановки главной хоровой сцены, когда торжественно и мощно должны звучать гимны восхваления Главного героя Радамеса, вернувшегося домой с победой, хор оказался размещён на станках, в самом конце сорокаметровой в глубину сцены. Разумеется, хор почти не было слышно за оркестром. Главный хормейстер поспешил указать Ерундину на этот факт. На что Ерундин как всегда невозмутимо ответил:
- Да мне всё равно, что они там поют. Пусть хоть вообще не поют – эта сцена целиком должна представлять балет! Они здесь главные!
После чего офигевший хормейстер Зинетдин Туруллаевич даже не нашёлся, что сказать. И сразу пошёл к директору.
Тот, будучи профи, разбирающимся в специфике постановки опер, заставил Ерундина часть хора всё же переместить вперёд: на дополнительно поставленные станки по краям сцены. Звук стал чуть лучше.
Но всё равно на то, что слышно плохо, жаловались и солисты, которые на вступления хора ориентируются, и зрители.
Но переубедить Ерундина не удалось.
Поэтому после его смерти эту позорную и куцую «самоделку» с репертуара сняли.
И правильно сделали. Опера, написанная великим Верди, должна звучать, а не танцеваться!
В продолжение этого рассказа опишу не только Ерундина – случались «приколы» и у других режиссёров, артистов, и дирижёров… Все мы – люди!

Например, во время спектакля «Тахир и Зухра» есть момент, когда главного героя должны заколотить в сундук, и спустить вниз по Сыр-Дарье. (Казнь такая! Теоретически – смертельная, однако ниже по течению его приказывает выудить из воды тамошняя принцесса, (Вот ведь совпадение?!) и, разумеется, тут же влюбляется в него.) Сундук на сцене, народ (хор) на сцене, героиня, местная возлюбленная Тахира, тоже, понятное дело, принцесса – на сцене.
А Тахира – нет!
Ну вот забыл он. Что должен выходить!
Дирижёр, всё тот же Фазлетдин, даёт оркестру знак остановиться, музыка стихает. Я говорю коллегам громким шёпотом:
- Двигаемся! Ходим! Реагируем! Типа – мы в отчаянии и ожидании!
Поскольку я – один из членов Худсовета, все слушаются: начинается этакое брожение масс! Все ходят, друг к другу типа - обращаются, спрашивают что-то (Молча, разумеется!). Главное – динамизм.
Эльдор стоит.
Причём то, как обычно стоит на сцене Эльдор, заслуживает отдельного описания: с выставленной вперёд ногой, руки гордо скрещены на груди, взгляд, как у Наполеона, перед которым лежит поверженная Москва. При этом он не сдвигается ни на миллиметр, что бы ни происходило на сцене.
Подбежав, тихо говорю:
- Эльдор! Не стой! Реагируй!
Эльдор абсолютно невозмутимо отвечает:
- А я – реагирую. Я уже за…бался моргать!
На это я не нашёлся, что ответить. Но тут как раз очень вовремя появился Тахир, таща за собой стражников. (Которым, по-идее, полагалось тащить его!) Фазлетдин махнул палочкой, оркестр заиграл, сцена пошла дальше. Ф-фу-у-у…
В десятые годы этого века приезжий из Ленинграда (Теперь он – Санкт-Петербург!) режиссёр надумал поставить у нас оперу Рубинштейна «Демон».
Но на этой опере словно лежит проклятье: ни на одной оперной сцене она дольше пары сезонов не задерживается. Так случилось и у нас.
Сценическая постановка была очень сложной: петь почти все наши сцены надо в движении, всё время перемещаясь по сцене. Кроме сцены «Ночного лагеря». Там мы поём – вообще лёжа. Ни на репетициях, ни во время прогонов, ни во время спектаклей эту, и следующую сразу за ней сцену (Нападение разбойников) не удалось спеть так, как надо – все сбивались. Потому что музыка рваная, темп всё время меняется, а смотреть на дирижёра невозможно: мы мечемся по сцене, и дерёмся на мечах.
Но это ещё полбеды – в суете зрителю наше пение и не слышно!
А трагическое происшествие случилось примерно на восьмом спектакле: сложное оборудование, вышка, на которую поднимают героиню, Тамару, сломалась, и несчастная женщина рухнула с высоты пяти метров! Сломала ногу. Позже ей удалось отсудить у Театра кругленькую сумму в компенсацию морального и материального ущерба, а спектакль – сразу сняли с репертуара. И больше никто о нём никогда не вспоминал…
Как не вспоминали и о «новой» постановке «Иоланты» в версии Ерундина Саратовича.
Там он довёл сценографию до абсурда и «минимализма»: декорации «сада» и «замка» заменил условными зелёными кубами, а костюмы героев вместо нормальных костюмов средневековой Франции – на вполне современные. Так, главный герой и его друг выходят на сцену в… Обычных тренировочных костюмах! Примерно как Ума Турман в «Убить Билла».
Худсовет, просмотрев контрольный прогон, оперу утвердил… Типа: модерн! Но как только Ерундина через год (В том числе и благодаря этой постановке!) с должности Главного режиссёра сняли, с формулировкой «за профанацию классического оперного искусства!», оперу тоже мгновенно сняли. И планируют вернуться к старым костюмам и сценографии.
Чтоб больше не позориться «модерном».
Разумеется, самые смешные и нежданные казусы происходили во время ёлочных представлений. И это всем понятно: артисты – тоже люди. И традиции «весёлой» встречи Нового Года тоже соблюдают. Хотя это строжайше запрещено. Мы же – на работе!
Так, во время постановки ёлочного варианта «Щелкунчика» лет 25 назад, раздухарившиеся (и принявшие!) не на шутку артисты балета во время хоровода слишком сильно разогнались, и балерина, бежавшая последней, не удержалась: улетела в оркестровую яму!
Балерине, конечно, материально компенсировали – вычли это из зарплаты тех, кто её «разогнал», и из-за кого она сломала ногу. Но оркестровую яму после этого случая на период Ёлок всегда закрывали щитами…
А ещё лет тридцать назад у нас, в силу специфики «изживания традиций неоколониализма и чуждого востоку менталитета» ёлки вообще пытались запретить. Указания поступили с самого верха.
Мы убрали все гирлянды с потолка, украшения из фойе, и ёлки и игрушки в здании - вообще всё убрали отовсюду. А спектакль в тот год показывали про Маленького Мука – как он мотается по пустыням да всяким караван-сараям. Спектакль, если честно, был скучный и бессмысленный – даже не помню, что там происходило. Похоже, он и зрителям не понравился: народу с каждым днём ходило всё меньше… Так что пришлось ёлки на следующий год в репертуар вернуть: потому что именно благодаря им мы выполняли обычно чуть ли не полугодовой план!
Про то, как артисты, и солисты, и артисты хора, путают, что и как они должны делать, или даже забывают вообще про свои выходы, и текст своей партии – можно не рассказывать. Это случается наверняка и во всех других театрах во время Новогодних представлений. Для этого и существует суфлёр. Но у нас – и тут отличились. После ремонта суфлёрскую будку вообще убрали. И теперь по просьбе солистов с обеих концов сцены за кулисами стоят концертмейстеры и хормейстеры, и подсказывают – так, что в зале ну уж точно слышно!
Однако не всегда это помогает. Так, на опере «Омар Хайям». Первая сцена, на базаре, должна показать, какой весёлый и шухарной этот самый Омар, и как мы все, народ, его любим. Однако примерно на втором куплете своей весёлой песни он эти самые слова напрочь забыл. И только ходил от кулисы к кулисе, и всё спрашивал:
- А?! Что?! Как?!
Словом, вся первая, самая «крутая и забойная» сцена сорвалась.
И этот солист - не один такой забывчивый. И всё это логично: никто не в состоянии удержать в голове сольные партии трёх десятков опер, к тому же идущих на четырёх-пяти (!) языках: узбекском, русском, итальянском, французском. И на немецком.
Такое случается и во время обычных спектаклей. И если в балете это не так заметно, если танцор сделал что-то не то, то в опере – ого-го как!
Так, в последней сцене «Трубадура», когда главный герой в ночь перед казнью прощается с жизнью, мы, хор, должны петь молитву: «Мизерерэ».
Трагический, страшный момент. Героиня тоже рыдает.
И тут как назло главный герой, которого играл Рома Датыпов, забывает слова своей арии, и поёт вместо итальянских слов: «А бе-бе-бе! А дыр-дыр-дыр!»
Не сговариваясь все артисты хора перестают петь. И сгибаются и отворачиваются. (А мы стоим на сцене, на высоком станке: не спрячешься и не убежишь!) Потому что ржать в такой момент громко нельзя, а петь по тексту реально невозможно! Смех душит!
Эффект трагизма и драматизма оказался в значительной степени утрачен, потому что зрители – уж точно ржали во весь голос! Мы слышали.
Ну, после этого «Трубадур» тоже сняли. И года через четыре за него тоже взялся Зафаров. Нам тогда понашили «продвинутых» красных и синих костюмов из кожзаменителя, и уже через два года все они превратились в жалкие лохмотья и обноски: словно на сцене не бравые статные воины, а потрёпанные жизнью и многократными поражениями оборванцы…
Но «Трубадур» идёт до сих пор. Потому что костюмы перешили.
Интересна и судьба балета «Легенды древнего Афросиаба» - по сюжету главная героиня, чтоб сделать приятное мужу-султану, нанимает самого продвинутого зодчего, и тот возводит супер-башню. За что она отдаёт ему перстень, подаренный мужем. И на основе этого злобные визири-завистники обвиняют её в измене! Шах не верит её оправданиям, и она убивает себя ударом кинжала.
Всё это понятно тем, кто прочтёт программку, а вот зачем тут почти во всех сценах нужен был хор, то тупо и статично стоящий по краям сцены, то ходящий по сцене «напрочёс», в шикарных, правда, нарядах – никто понять так никогда и не смог. Вплоть до того момента, когда этот спектакль тоже сняли – всего года через два после премьеры. Зато у меня и всех наших сохранились классные фотки – нас в этих шикарных халатах!
Кстати, про театральные костюмы – это отдельная «песня». Хранятся они в подвалах под зданием театра, и их реально – очень много! Потому что одеть надо всех, и – на каждый спектакль: и балет, и хор, и солистов. Так что помещений размером двадцать на двадцать, полностью занятых мощными вмонтированными в стены трубами, на которых и висит всё это добро на стандартных вешалках – более десяти. И то не помещаются. Потому что для новых спектаклей их ещё дошивают – тоже на всех. Плюс ещё смокинги и парадные платья для концертов. И выкинуть ничего нельзя: вдруг Худсовету сверкнёт к какой-нибудь дате какой-нибудь спектакль восстановить!
Так вот: те костюмы, что были пошиты ещё в сороковых-пятидесятых годах, т.е. при дедушке Сталине, сохранились прекрасно! И выглядят – шикарно! Ну а те, что из современных материалов – едва могут прослужить два-три сезона. К концу превращаясь буквально в тряпки…
Хуже всего с учётом менталитета мусульманского государства (Узбекистан) было с костюмами для того же «Самсона и Далилы». Там балерины выступают в последней сцене, где «вакханалия», буквально только в трусиках и лифчике, а артисты хора, изображающие напившихся вина филистимлян, лежат на станках тоже – буквально голышом! Женщины – в прозрачных накидочках, которые ничего, в-принципе, не скрывают, а мужчины – в юбочках, и «кирасах» - безрукавках из мешковины. И нужно признать: вот последняя сцена всегда вызывала у зрителя непреходящий интерес!
В конце мы все, «язычники», глумимся над христианином Самсоном, и танцуем (топчемся!) вокруг жертвенника в центре сцены, распевая гимны в честь нашего божества - Дагона. И вот, когда мы так топтались, в хороводе, с Лёши Карнакова упала юбка. Как раз в тот момент, когда он был спиной к зрителям. Зал выдохнул единодушно: надо было это слышать! Потому что задний «габарит» у Лёши был шестидесятого размера, а под юбочкой оказались необъятные белые (условно!) семейные труханы.
Лёша не растерялся: юбочку подхватил, и боком в кулисы ускакал. И после этого даже то, как Самсон обрушил на головы глумящихся врагов груды камней, тряхнув цепями, которыми его приковали к колоннам Храма, где всё это и происходит, прошло почти незамеченным. Уж больно порадовал зрителя эпизод с кружением вокруг жертвенника и его нежданным финалом…
После страстной мольбы Самсона к Богу, с просьбой вернуть хоть на миг его утраченные силы, и трясением цепей, все филистимляне падают: на колени, на спину, ничком – кто как может, но умереть от «рухнувших» сводов должны все.
Уползая прямо на коленях за кулисы в момент, когда гремит из динамика грохот «падающих камней», темно, и работает стробоскоп, и мимансы, выкидывающие со всех сторон на сцену картонные коробки, окрашенные в серый, я лбом уткнулся прямо в живот нашей хормейстерши – интиллигентнейшей женщины Майи Рихардовны. Она не успела рот раскрыть, чтоб отчитать меня, а я уже приветливо сказал:
- Добрый вечер, Майя Рихардовна!
Пока она а-ля Эльдор моргала, думая, как отреагировать, я быстренько встал и ушёл.
Ну а остальные остались лежать на сцене – когда снова открывают занавес, они должны демонстрировать из себя трупы. И то, как гнев Бога Израилева и вернувшиеся силы Самсона убили всех врагов-язычников!
Как только развалился «единый и нерушимый», этот спектакль с репертуара тоже сняли: очевидно, во избежание порчи нравов…
Шла у нас и «Пиковая дама» - и вполне пользовалась популярностью. Правда, после ремонта театра её уже не восстанавливали: она шла четыре (!) часа, и мало кто из зрителей мог досидеть её до конца: сейчас всем некогда! Время – деньги! Но приколы случались и там: так, во время прощальной сцены Германа и Лизы, «у канавки», Герман должен уйти играть в карты, а Лиза должна броситься в канавку, чтоб утопиться. Ну и ничего у неё однажды не вышло. Потому что в пылу чувств в канавку бросился Герман. И пошёл по ней, «по воде аки посуху». Не растерявшаяся Лиза, поняв, что «утопиться» там не удастся, просто убежала за кулисы.
Во время спектакля «Паяцы», в самый напряжённый и драматический момент, когда героиню уличили в неверности, главный герой, некто Сержантов, вокалист из Каракалпакии, вместо того, чтобы швырнуть в сердцах стол с «курицей и бутылкой» на другой конец сцены, как поставил режиссёр, подойдя, аккуратненько уронил его на пол одним пальчиком.
Ну, тут уж смеялся не только хор, сидящий на скамьях вокруг «сцены» на сцене, а и все зрители. Так что трагедия у нас зачастую соседствует с комедией. Ну, или фарсом…
Потому что вникая в текст некоторых опер, и наблюдая за развитием их сюжета, невольно начинаешь думать, что или автор либретто – идиот, или таковыми он делает своих героев. Сознательно. Чтоб люди не то – повозмущались, не то – прикололись. Лишь бы равнодушными не остались.
Возьмём классику из классик: оперу Верди «Аида».
В её конце конклав жрецов после допроса главного героя – Радамеса – приходит к выводу, что тот изменил стране, и, следовательно, заслуживает самого сурового наказания: его замуруют заживо.
Об этом узнаёт влюблённая в него Аида – служанка дочери фараона.
Ну хорошо, если рассуждать логически, тут масса плюсов: героя не убьют сразу и надёжным способом, а замуруют. Типа – жестоко, чтоб подольше помучился. То есть – он останется жив. На какое-то время – пока не «выдышит» весь воздух из своего склепа.
Казалось бы, всё сложилось удачно! Ты – доверенная служанка дочери фараона Амнерис, и можешь легко позаимствовать любое из её драгоценных украшений, тем более, что вы с возлюбленным так и так собирались бежать из Египта. Ну вот и позаимствуй! И беги из дворца!
И найми за это золото бригаду «чёрных копателей», или просто – землекопов или каменщиков, занимающихся гробницами и склепами. (Благо, мы прекрасно знаем по полностью разграбленным склепам, могилам, и «секретным» камерам в пирамидах, и в долине Царей, что потрошителей могил было так много, что они не пропустили почти ни одного захоронения знатных людей! И Говарду Картеру сказочно повезло с Тутанхамоном.) Как только «закроется камень роковой» над Радамесом, и процессия жрецов и стражников отвалит – приказывай откупорить плиту, доставай любимого, и бегите себе! В Эфиопию, или там куда.
Не-е-ет!
Влюблённая девушка поступает совсем не так, как подсказывает мозг, или что там ей его заменяет. Она руководствуется… Своей Любовью! И делает то, что «приказывает ей сердце»!
А именно: забирается в ту самую гробницу, что приготовлена для её «мачо», и ждёт там, пока его не замуруют вместе с ней! Наверное, для того, чтоб побыстрей «выдышать» весь имеющийся там воздух, и принять пусть мученическую, но глупую смерть, зато – разделив её с любимым!..
С другой стороны, если б в операх не было таких и аналогичных глупостей, они не были бы столь похожи на жизнь.