Из дневника. Собачий долг

(Перевод рассказа Стефана Жеромского «Z dziennika»)

    Именины пани Хелены… Мы едем! От счастья перестаёт биться сердце: увижу её, насмотрюсь на богатство светло-рыжих волос, уст со слегка приоткрытой нижней губой, таинственных глаз, без блеска, молчаливых, затуманенных, бледно-голубых, глаз изрядно поживших существ с остывшими сердцами, как описывают обычные талантливые, но тенденциозные беллетристы, хотя, как по мне, глаз существ высшего ранга, говорящих лишь то, что можно говорить, то, что велит конвенанс*.

    А впрочем… какое мне дело до беллетристов?.. Думаю о той минуте, когда она повернет в мою сторону свою прекрасную голову и посмотрит смело и холодно. Тоскую по тебе, взгляд богини!.. Да, это не слабость; это – глубина, это - позволю себе слово – океан.

    Я хорошо знаю историю пани Хелены; знаю, что до своего мужа, более чем уважаемого, даже выдающегося пана Станислава, имела кого-то, кто учил её музыке и пению, и при этом напевал более, чем следовало напевать; знаю, что потом целый год провела в Палермо; знаю и кое-что ещё, именно потому, по правде говоря, прежде всего обожаю в ней то, чем обычно пренебрегаю... Воспользоваться ситуацией – вот единственная философия, которой мы всегда руководствуемся: «n; est se pas?**».

    Запрягли Богуна и Фиглярку в громадный экипаж; старший фурман Людвик (тот самый, известный на всю округу Людвик, со своим любимым словом – «того» - и с головой в форме вазы) на ладоши поплевал, схватился за вожжи и вот уже «фертик***» стоит у крыльца.

   Фраки, галстуки для раута, бороды и подбородки «в полном порядке», у каждого на левой стороне головы по завитушке – джентльмены; мало сказать джентльмены – цветы!

    Влезаем в шубы, вскакиваем, едем. Нас только четверо, но смело могу заявить, что в нашем экипаже едет интеллигенция, едет юмор, едет шик, и, скажу даже, философия нашего повета****.

    Мороз сильный. В холодном воздухе летают мельчайшие пылинки снега, смешиваются с морозными искрами, сдираемыми с ледяной поверхности страшным ветром, дующим невыносимо, монотонно, с тихим, едва слышимым дрожанием, усыпляющим и пугающим. На необъятных просторах перемещаются по поверхности наста словно белые дымы, ленивые, прозрачные, сыпучие как песок, - носятся аж до утомления взора и пропадают вдали, растворяясь в синеве.

    После оттепели дороги скользкие как стекло. Кони идут в лёгкую горку – как выражается Людвик – «мордами упираясь»; с горки съезжают на задних ногах, передними перебирая, словно в менуэте. Ломается под подковами лёд на лужах, врезаются в снежный наст колёса, краснеют носы… Только бы побыстрее!

    От нас до Кабзиц есть две дороги: тракт и так называемая «на реку».

- На реку поедем, ясны… того? – спрашивает Людвик.

- Можно будет – отвечаем все вместе – всё-таки так гораздо ближе.

    Едем «на реку». Через полчаса, миновав длинную деревню Бебжчин, подъезжаем к берегу реки, тем самым совершенно подтверждая название дороги. Реку необходимо переехать вброд в том самом месте, где она образует широкую шею запруды в несколько десятков моргов*****. Поверхность воды покрыта довольно тонкой, припорошенной снегом ледяной коркой.

- Под этим льдом вода, а снизу воды… того… твёрдый – толкует нам фурман «для уразумения», а также для того, чтобы отогнать обуявший всех страх.

- А если нет… того?

- Знаю, что гадаю******! – восклицает фурман гордо и, скажу даже, презрительно.

   Произнеся это гордо и презрительно, он пускает коней, поначалу осторожно, затем хлещет кнутом со всей своей фурманской силы. Мы уже на середине реки, вот уже приближаемся к противоположному берегу, как вдруг лёд, тот, другой, с треском ломается – и сначала Богун, а затем и Фиглярка погружаются в воду, да так, что из воды торчат только хомуты и морды; повозка качается вправо, влево и медленно, меланхолично тонет вместе с огромной льдиной, которую отломила. Фонтаны воды начинают бить через плетёные борта*******, заливая места под ноги, передок повозки погружается так, что вода льётся через край.

    Джентльмены, издав рефлексивный писк, начинают с поразительной скоростью выскакивать из повозки: мистер Джин прыгает на проплывающую льдину и с неё пытается выбраться на землю, его примеру последовали пан Зигмунт и пан Хенрик. Вдруг вижу внезапно расступающуюся воду, чью-то руку, ухватившуюся за полы чьего-то гавелока********, две торчащие вверх ноги в высоких калошах и чёрных «незабудках», чёрные усики, бритый подбородок и широко открытый рот, всего на дюйм торчащий из воды…

    Ого!..

    К счастью, не один из джентльменов не тонет – в общем вылезают на берег, правда, в страшном виде. Забавно подскакивают то на одной ноге, то на двух, приседают, бегают по берегу не то как зайцы, не то как жеребцы, верещат нечеловеческими голосами, порою просто воют. На бричке остаёмся я и Людвик. Мы стоим на омываемом водой сиденье; кони рвутся; грудями напирают на кромку льда, на которой лежат их морды… Мы оказались в колодце; вокруг на расстоянии в несколько локтей стенки из льда. Вода с чертовским шумом переливается через повозку; кони буйствуют, один другому залезает на хребет, ломают дышло, рвут постромки.

- «Heu! me miserum!»********* - думаю про себя… Уже не могу выпрыгнуть, так как льдины отплыли; если сейчас не выскочу, повозка в любую минуту опрокинется или её снесёт водой, моя огромная медвежья шуба впитает воду, как сахар… Вдобавок Людвик оглупел окончательно - стоит рядом на сиденье и повторяет меланхолично:

- Теперь всё… того… и того… - как бы этим пророчествуя – теперь уже тут, до лиха, утонешь…

    Деревня Бебжчин находится от реки на расстоянии в каких-то полверсты… На отчаянные крики джентльменов и наше с Людвиком рычанье о помощи из халуп выбираются мужики, стоят, «мозгуют», наконец, трогаются в нашу сторону, один с дрогой, другой с жердиной, третий с топором, иной с верёвкой. Прибегает их на берег кучка; встали и снова «мозгуют»…

    Чувствую, как мне становится плохо от одной страшной мысли, а именно, что помозгуют, подивятся и пойдут себе.

    Но вот один из группы снимает с себя тулуп, препоясывает ремешком короткий кафтанчик, берёт в руки дрогу и идёт к нам…

- И жил среди нас********** – говорит Людвик и смотрит на меня так, будто бы хотел расцеловать.

    Идёт мужик, а дрогой в лёд бьёт. Сломал верхний слой льда, провалился в воду по пояс, стоит на том нижнем льду, поднимает жердь вверх и бьёт со всей силы; как ударит по льду, то вздохнёт протяжно: Ххаа! – и бьёт. Вода всего заливает; тот ничего… бьёт.

- Вроде как хочет кромку льда, тот слой, ясне… того… разломать – поясняет мне Людвик, - чтобы кони могли как будто… того…

    Напрасно. Нижний слой льда не даёт себя разбить. Встал мужик, воду с лица вытер и начинает разбивать верхний лёд. Раздолбил его на мелкие кусочки и посоветовал Людвику стегануть коней. Хлестанул Людвик, выскочили из глубины на твёрдый лёд и стоят над нами, сидящими внизу.

- Ну-те, трогайтесь, Людвик – говорит мужик, – может, вылезете.

- Как я вылезу, когда сница*********** под лёд ушла, и весь сказ…

- Ну-ка, дайте им кнута, по-другому никак!

    Хлещет кнутом мой Людвик, аж вода от брыкающихся коней льётся на нас потоками, однако повозка только сильнее под лёд залезает.

- С этого ничего не выйдет – обращается мужик ко мне. - Пане, я пана вынесу.

- Неужели меня поднимете – спрашиваю вежливо.

- Хи… - засмеялся пренебрежительно. – Ничего, худачок, не бойся.

    Прощаю хаму этого «худачка», поскольку меня всего чертовски трясёт от испуга. Он, тем временем, втыкает дрогу в дно реки, сам встаёт на краю льда спиною ко мне, руками опираясь о жердь, и говорит:

- Скакуй, пане, только легонечко.

    Стою, как Колосс Родосский, на борту повозки… мне предстоит совершить прыжок над толщей воды. А если не попаду на эту широкую медвежью спину? О, горе!

- Ну же, раз-два! – зовёт мужик.

- … Но избави нас от лукавого… и гоп! Попал! Я уже на спине мужика. Обнимаю его сзади за шею так крепко, так сердечно! Он закачался, наклонился так низко, что лицом чуть не касался воды, отдышался, выпрямился и не спеша начал продвигаться. Руками опершись на его плечи, ногами обхватив его талию, я висел, как жалкая жаба, что смотрелось в высшей степени неэстетично. Вода была мужику по пояс.

    Он шёл, передвигая ноги по несколько дюймов; руками разгребал собравшийся вокруг колотый лёд. Нижний слой льда был продырявлен, местами его нога проваливалась вниз; тогда он останавливался и весь мой двухсотфунтовый вес удерживал на одной ноге, другую же ногу осторожно высвобождал из ямы, приговаривая со злостью сдавленным голосом:

- Держаться ровно! не шевелиться!

   Теперь удивляюсь, как тогда чудом не дал ему «в лоб» за высказанные мне в такой форме замечания, - но тогда… мы были над пропастью, на ломающихся льдах, на уходящей из-под стоп опоре. Тогда даже была такая секунда, когда, среди пронизывающего меня до мозга костей страха, я убедился, как мечты о равенстве воплощаются… на расколотом льду.

    По прошествии четверти часа адского путешествия он, наконец, вынес меня на сухой берег, поставил на землю словно мешок ржи и просопел как кабан:
-Ухаа!

    Расчувствовалось моё сердце: вынул рубля (ей Богу, правда) и дал ему, целкового. Когда он мне в ноги поклонился, а потом стоял без шапки, я пригляделся к нему с какой-то сердечной, особенной, необъяснимой радостью: сильный как слон, выносливей коня и такой необычайно добрый, непередаваемо добрый!

    По его широкому некрасивому лицу разливалась радость (верно, как результат полученного рубля) – но кроме неё было ещё нечто другое – хамская гордость, ни христианская, ни высокомерная, только мужицкая «доброта» - такая: «когда я добрый, то добрый, и баста!». Помню, что на секунду почувствовал к этому мужику нечто такое, нечто… настолько же особенное, как и неподобающее.

- Не холодно вам? – спросил его участливо.

- В голенища мне, стерва, залилась! – пробурчал он и пошёл за оставшимися на другом берегу джентльменами. Перенёс их по очереди, как и меня, на своём горбу. Вскоре все трое начали энергично «рваться» в деревню, по образу и подобию полевых коней. Я продвигался за ними в своей огромной медвежьей шубе со всей прилежащей моему положению, можно сказать, важностью.

    Когда я дошёл до первой халупы, принадлежащей, собственно, Пызику Яцку, нашему спасителю, то застал всех троих джентльменов… под периной.

    Они лежали как один, прижавшись друг к другу, без фраков, «незабудок», галстуков, сорочек и т.д., сохраняя унылое, свойственное несчастью, молчание. Что за разруха причёсок! опустошение усов! Носы цвета воды, особенный звон зубов, трагедия во взглядах… Фраки от Chabou сушатся на жёрдочке рядом с сукманами, кафтанами и бабскими «тряпками». Рубашки согревает перед огнём хозяйка, Пызикова; башмаки шурует метёлкой мальчонка. Я уселся на сундуке, разрисованном зелёными, небывалого вида цветами, в изголовье могучей кровати, способной выдержать целые поколения, и действительно пригорюнился: как же так? Сливки нашего высшего общества в таком виде, под периной?..

- Шляхта идёт в народ и становится народом… - звеня зубами выдавил всегда остроумный пан Хенрик.

    Из самого трагичного положения может выдать нечто весёлое.

- А почему «шварцовки************» не пью, если становлюсь людом? – не открывая глаз, отстучал наш поветовый философ, исполняющего одновременно обязанности попечителя данного повета.

- У вас есть «галицыйка», мать? – спрашивает пан Ян.

- У кого, у меня? ясный пане.

    Мужик или баба, всякий раз, когда отказать не может, а утвердительно на вопрос ответить не хочет, наверняка спросит подобное «у кого, у меня?», а тем временем над ответом размыслит.

- Ну да, у вас.

- Ээ, мой за энтим не ходит…

- Ходит, не ходит, давайте!

    Баба удалилась в коморку и вынесла зелёную бутыль… Джентльмены хлопнули по стаканчику.

- Encore une fois!************* – восклицает философ.

- Encore une fois! – отвечает хор.

    Некоторое ободрение вошло во всех нас.

    Тем временем входит Пызик, снимает шапку и улыбается. Скромно присел на лавочку; вода с него стекает ручьём.

- Ягна! – говорит жене – подай онучки.

- Айно, подижты! Промок, так терпи…

- Лентяйка баба! – доверительно проворчал, обращаясь к нам, мужик, обмотал ноги мокрыми тряпками и собрался к выходу.

- Куда же вы, хозяин? – спросили мы.

- Дык то достанем с фурманом возок.

- А где же все остальные те… ха… те!.. хозяева?

- Пошли, «пся кость», по домам. Замёрзли, «псам братья».

    Засмеялся и вышел. Настала тишина. Пызикова сушила третью кряду сорочку, выжимала брюки и т.д., выдерживая скромную мину. Джентльмены, оттаяв, даже начали набираться духа шаловливости; только меня охватывало отчаяние: не увижу её.

    В халупе воняли картофель, кожухи, сапоги, помои, какие-то жиры, наконец, стоял особенный крестьянский запах, сероводород, или как он там называется…

    Я лениво смотрел на сухотничих святых ченстоховской кисти, на лавку с поручнем возле кровати, на страшную печь с трубой, на льняные волосы мальчика, утирающего нос рукой и с неописуемым изумлением всматривающегося в висящие на жёрдочке фраки. Меня охватывал и охватывал сон. Я дремал довольно долго. Внезапно меня разбудил окрик джентльменов:

- Едем! – взывали, надевая высушенную одежду.

- Как это… едем?

- Едем на именины.

Примечания переводчика:
*Сообразность, приличие, условность.
**(С фр.) Не так ли? Не правда ли?
***(От нем.) fertig – готовый; здесь в значении «шустрый, бойкий»; вполне возможно, что автор, хорошо знавший русский язык, ставя это слово в кавычки, придавал ему ироничное «русское» значение – «франт, щёголь».
****Повет (пол. Powiat) – административно-территориальная единица в Польше; примерно соответствует российскому району.
*****Морг – мера площади пахотной земли (от нем. Morgen – утро); примерно составлял полгектара, то есть надел, который обычно крестьянин мог вспахать за световой день.
******Говорю.
*******Часто боковые стенки повозок плелись из толстой прочной лозы, внешне образуя подобие огромной корзины, а точнее двух «полукорзин» (польск. «polkoszyk»); места для сиденья располагались по обеим сторонам от бокового входа.
********Гавелок – элегантный длинный «английский» мужской плащ с пелериной, без рукавов.
*********Heu me miserum – (лат.) «Горе мне», «Бедный я, несчастный».
**********Отсылка к отрывку из Евангелия от Иоанна 1:14 («…Слово стало плотью и обитало с нами…»).
***********Сница – один из двух брусков, между которыми укрепляется дышло.
************Здесь имеется в виду контрабандная водка (от польск.жарг. Szwarc – контрабанда).
*************(Фр.) Ещё раз.

Дополнительное примечание переводчика.
Рассказу в переводе дано первоначальное, задуманное автором название. Впоследствии из-за требований царской цензуры Жеромскому пришлось изменить название (позднее стало: «Из дневника. Под периной»), и, что гораздо печальнее, сильно переделать концовку. В своих дневниках писатель сетовал, что от рассказа «ничего не осталось». Рассказ основан на реальном событии, описываемом Жеромским в своём дневнике 28 января 1889 года. Крестьянин, некто Редзинский, рискуя жизнью и здоровьем, спас из трудной ситуации помещиков. Позже, за вечерним чаепитием, среди панов зашёл разговор о храбрости крестьянина. На что пан Ян (один из спасшихся участников тех событий) высказался довольно резко: «Какая же это храбрость? Крадёт, подлец, из леса дрова, пасёт на моих лугах свой скот – так это его собачий долг спасать меня, своего пана…»