В обществе Карамзиных

В обществе Карамзиных есть то, чего нигде почти нету:
свобода, а следовательно, и жизнь.
П ё т р  П л е т н ё в 


Один из центров петербургской культурной жизни первой половины XIX века был дом Карамзиных, гле собирался весь цвет петербургского общества.

Сложился этот центр ещё при жизни Николая Михайловича Карамзина, который сам по себе более тридцати лет, с 90-х годов XVIII века, был одной из центральных фигур в русской литературе, исторической науке и общественной жизни.

Для молодых людей, объединенных интересами литературы и истории, создатель «Истории государства Российского» был «каким-то животворным, лучезарным средоточием».  Здесь авторы читали свои произведения, делились впечатлениями, получали советы от коллег. Наряду с проблемами отечественной и иностранной литературы здесь обсуждались темы на злобу дня и даже дипломатические и политические вопросы.

«Вот хотя бы наше литературное общество, состоявшее из Дашкова, Блудова, Карамзина, Жуковского, Батюшкова и меня. Карамзин читал нам свою историю. Мы были еще молоды, но настолько образованны, чтобы он слушал наши замечания и пользовался ими», – вспоминал министр просвещения С. С. Уваров.

Карамзин вошёл в историю и как реформатор русского литературного языка. Однажды на вопрос молодого казанского литератора Каменева, каким образом усовершенствовал он себя в русском языке, Карамзин отвечал: «Родившись в деревне, воспитывался в Симбирске и читал много книг русских. Приехавши в Москву, учился в доме профессора Шадена немецкому и французскому языкам, начал переводить, сочинять и, к счастью, познакомился с Петровым (молодым человеком, которого под именем Агатона оплакивал). Он имел вкус моего свежее и чище; поправлял мои маранья, показывал красоты авторов, и я начал чувствовать силу и нежность выражений. Вознамерясь выйти на сцену, я не мог сыскать ни одного из русских сочинителей, который бы был достоин подражания, и, отдавая всю справедливость красноречию Ломоносова, не упустил я и заметить штиль его… вовсе не свойственный нынешнему веку, и старался писать чище и живее».   

«Карамзинский дом был единственный в Петербурге, в гостиной которого собиралось общество не для светских пересудов и сплетен, а исключительно для беседы и обмена мыслями», – писал князь Александр Васильевич Мещерский.
Расположенный на набережной реки Фонтанки, этот дом  каждую неделю собирал около пятнадцати гостей в будние дни и до шестидесяти — в выходные.
В доме великого историографа  было не только свободно, но и по-семейному уютно. В скромной, но уютной гостиной царила атмосфера доброжелательности, гостеприимства и вдохновения. 

В гостиной истинно дворянской
Чуждались щёгольства речей
И щекотливости мещанской
Журнальных чопорных судей…
В гостиной светской и свободной
Был принят слог простонародный
И не пугал ничьих ушей
Живою странностью своей...

Из чернового наброска А. С. Пушкина «Евгений Онегин».

Знакомство Пушкина с  Карамзиным произошло в Царскосельском Лицее 25 -го марта 1816 года. В этот день историограф, вместе с В. А. Жуковским, А. И. Тургеневым, П. А. Вяземским, В. Л. и С. Л. Пушкиными посетил Лицей. Одним из мотивов посещения было, несомненно, желание друзей познакомить Карамзина с молодым, но уже прославленным и многообещающим лицейским поэтом.

Лето семья Карамзиных проводила в одном из «Китайских домиков»  обширного Царскосельского парка. Пребывание семейства Карамзиных летом 1816 года в Царском Селе, где они прожили четыре месяца, с 24 мая по 20 сентября, в «Китайских домиках» дворцового парка, вызвало знакомство Пушкина с женою Карамзина Екатериной Андреевной.

Александра Осиповна Смирнова (Россет) писала: «Они жили в Китайских домиках, и тут началась долголетняя дружба с этим милым семейством. Катерина Андреевна, по-видимому сухая, была полна любви и участия ко всем, кто приезжал в её дом. Они жили зимой и осенью на Владимирской против самой церкви и просили меня у них обедать. После обеда явился Фирс Голицын и Пушкин и предложил прочитать свою последнюю поэму “Полтаву”. Нельзя было хуже прочесть свое сочинение, как Пушкин. Он так вяло читал, что казалось, что ему надоело его собственное создание». 

Екатерина Андреевна была внебрачной дочерью князя Андрея Ивановича  Вяземского  и графини Елизаветы Карловны Сиверс.  В дальнейшем родители Екатерины Андреевны расстались, и она воспитывалась в семье тётки отца — княгини Е. А. Оболенской , де получила хорошее образование и воспитание. При рождении ей присвоили фамилию Колыванова от старого русского названия Ревеля — Колывань. Этой фамилией пользовался в качестве псевдонима  «Андрей Передумин Колыванов» также её отец.  А его сын, князь Пётр Андреевич Вяземский , известная авторитетная литературная личность, приходился ей сводным братом.

Выйдя замуж за Карамзина, который был старше её на 14 лет, Екатерина стала не только его верной спутницей, но и незаменимой помощницей. После женитьбы на 24- летней Екатерине Андреевне 37-летний Карамзин в одном из писем с робостью делился: «Я смею ещё надеяться на счастье… Моя первая жена <Елизавета Ивановна Протасова> меня обожала; вторая же <Екатерина Андреевна>  выказывает мне более дружбы. Для меня этого достаточно…» Через полгода он сообщал из Остафьева: «Жизнь мила, когда человек счастлив домашними».

«Со вступлением Карамзина “в семейство наше”, — свидетельствует князь Пётр Андреевич Вяземский, — русский литературный оттенок смешался в доме нашем с французским колоритом, который до него преодолевал».

Каждое лето, начиная с 1804 года и до переезда своего в Петербург в 1816 году, Карамзин жил в Остафьеве и там писал свою «Историю Государства Российского»; зиму же он проводил в Москве, где жил и князь П.А.Вяземский.

Екатерина Андреевна активно участвовала в работе над «Историей государства Российского», занимаясь корректурой и проверяя экземпляры, привозимые из типографии.

«История Государства Российского» — произведение необыкновенного трудолюбия, пламенного патриотизма, высокого нравственного чувства и мощного художественного таланта.  Цель своей книги Карамзин хорошо охарактеризовал в письме к императрице Елизавете Алексеевне: «...Я писал с любовью к отечеству, ко благу людей в гражданском обществе и к святым уставам нравственности».

Поэт К. Н. Батюшков летом 1818 года написал стихотворение «К творцу „Истории государства Российского“»:

И я так плакал в восхищенье,
Когда скрижаль твою читал,
И гений твой благословлял
В глубоком, сладком умиленье...

Когда в 1826 году Николай Михайлович скончался, их друзья продолжали навещать вдову. Екатерина Андреевна вместе с его дочерью от первого брака, Софьей, и своими двумя дочерями поселились в доме 16, по улице Гагаринской, против Пустого рынка. Вскоре её дом превратился в литературный салон, который стал одним из самых популярных в Петербурге.

По воспоминаниям Анны Фёдоровны Тютчевой – старшей дочери поэта Фёдора Ивановича Тютчева, «в эпоху салона Екатерины Андреевны Карамзиной мы все ещё были детьми, подававшими блестящие надежды, и это создавало очень приятное маленькое общество. Гости собирались каждый вечер. В будни бывало человек восемь, десять, пятнадцать. По воскресеньям собрания бывали гораздо многолюднее: собиралось человек до шестидесяти. Обстановка приема была очень скромная и неизменно одна и та же. Гостиная освещалась яркой лампой, стоявшей на столе, и двумя стенными кэнкетами на противоположных концах комнаты; угощение состояло из очень крепкого чая с очень густыми сливками и хлеба с очень свежим маслом, из которых София Николаевна умела делать необычайно тонкие тартинки, и все гости находили, что ничего не могло быть вкуснее чая, сливок и тартинок карамзинского салона».

У Екатерины Андреевны Карамзиной была «не великосветская, а именно литературная гостиная», где едва ли не каждый вечер собиралась самая изысканная и просвещенная публика: яркие, интересные, талантливые люди России – весь цвет «тогдашнего литературного и художественного мира».

В разное время дом Карамзиных посещали известные деятели русской культуры: А. С. Пушкин, М. Ю. Лермонтов, В. А. Жуковский, П. А. Вяземский, А. И. Тургенев, Е. А. Баратынский, В. Ф. Одоевский, Н. В. Гоголь, Ф. И. Тютчев, А. С. Хомяков, Ю. Ф. Самарин, П. А. Плетнёв, С. А. Соболевский, В. А. Соллогуб, Е. П. Ростопчина, В. Г. Белинский, Н. А. Добролюбов, К. П. Брюллов, М. И. Глинка, В. Ф. Одоевский и другие.

«Высокоэстетический дом» Карамзиной был единственным, где против обыкновения не играли в карты и говорили по-русски. Здесь «всегда можно было узнать последние политические новости, услышать интересное обсуждение вопроса дня или только что появившейся книги». Как писал князь А. В. Мещерский, «находясь в этой милой и гостеприимной семье, я сразу очутился в самой интеллигентной среде петербургского общества... и где, по преданию, собирались как прежние друзья покойного историографа, так и молодые поэты, литераторы и учёные нового поколения».

Когда Пушкин вернулся из ссылки в Петербург, он стал частым посетителем салона Екатерины Андреевны. Просил даже её благословения перед женитьбой. А в последние часы своей жизни попросил привести к нему именно Екатерину Карамзину. «Карамзина? тут ли Карамзина? — спросил он, спустя немного. Ее не было; за нею немедленно послали, и она скоро приехала. Свидание их продолжалось только минуту, но, когда Катерина Андреевна отошла от постели, он её кликнул и сказал: перекрестите меня! потом поцеловал у неё руку» (Из письма В. А. Жуковского к С. Л. Пушкину).

После этой встречи Екатерина Андреевна писала сыну 30 января 1837 года: 

«Милый Андрюша, пишу к тебе с глазами, наполненными слез, а сердце и душа тоскою и горестию; закатилась звезда светлая, Россия потеряла Пушкина! Он дрался в середу на дуэли с Дантезом, и он прострелил его насквозь; Пушкин бессмертный жил два дни, а вчерась, в пятницу, отлетел от нас; я имела горькую сладость проститься с ним в четверьг; он сам этого пожелал. Ты можешь вообразить мои чувства в эту минуту, особливо, когда узнаешь, что Арнд с перьвой минуты сказал, что никакой надежды нет! Он протянул мне руку, я ее пожала, и он мне также, и потом махнул, чтобы я вышла. Я, уходя, осенила его издали крестом, он опять протянул мне руку и сказал тихо: „перекрестите еще", тогда я опять, пожавши еще раз его руку, я уже его перекрестила, прикладывая пальцы на лоб, и приложила руку к щеке: он тихонько поцеловал и опять махнул. Он был бледен как полотно, но очень хорош; спокойствие выражалось на его прекрасном лице. Других подробностей не хочу писать, отчего и почему это великое несчастье случилось: они мне противны; Сонюшка тебе их опишет. А мне жаль тебя; я знаю и чувствую, сколько тебя эта весть огорчит; потеря для России, но особенно наша; он был жаркий почитатель твоего отца и наш неизменный друг двадцать лет».
 
Графиня Евдокия Петровна Ростопчина, поэтесса и хозяйка литературного салона, посвятила Екатерине Андреевне Карамзиной и её дому стихотворение «Где мне хорошо»:

 Когда, насытившись весельем шумным света,
 Я жизнью умственной вполне хочу пожить,
 И просится душа, мечтою разогрета,
 Среди душ родственных свободно погостить,-
 К приюту тихому беседы просвещенной,
 К жилищу светлых дум дорогу знаю я
 И радостно спешу к семье благословенной,
 Где дружеский прием радушно ждет меня.
 Там говорят и думают по-русски,
 Там чувством родины проникнуты сердца;
 Там чинность модная своею цепью узкой
 Не душит, не теснит. Там памятью отца
 Великого и славного все дышит;
 Там свят его пример; там, как заветный клад,
 И дух и мнения его во всем хранят.
 Свидетель тронутый всегда там видит, слышит
 Семью согласную, счастливую семью,
 Где души заодно, где община святая
 Надежд и радостей; где каждый жизнь свою
 Другим приносит в дар, собой пренебрегая.
 При этом зрелище добреешь каждый раз,
 С мечтой о счастии невольно помирясь!
 При этом зрелище в нас сердце оживает...

Карамзины несколько раз меняли место жительства, но обстановка их приемов оставалась неизменной: частью общения был «Карамзинский» чай.

Софья Николаевна часто принимала от Екатерины Николаевны обязанность разливать гостям чай, за что и получила шутливое прозвище «Самовар-паша». В одном из писем 1836 года она рассказала адресату: «Во вторник, в день св. Екатерины, мы непрерывно принимали гостей, с двенадцати часов дня и далеко за полночь...Что касается меня, то я налила 138 чашек чаю, мне чуть-чуть не стало дурно».

 За круговым столом, у яркого огня
 Хлад зимний, светский хлад оно позабывает
 И, умиленное, внезапно постигает
 Поэзию домашнего житья.
 Отбросивши подчас сует и дел оковы,
 Былое вспоминать готовые всегда,
 Там собираются, влекомые туда
 Старинной дружбою (приманкой вечно новой!),
 Все те, кто песнию, иль речью, иль пером
 Себя прославили, кто русским путь открыли
 К святой поэзии, кто в сердце не забыли,
 Что этот мирный кров был их родным гнездом.
 Они там запросто, и дома, и покойны,
 Их круг разрозненный становится тесней.
 Но много мест пустых!.. Но бури ветер знойный,
 Недавно, проходя над головой гостей,
 Унес любимого!.. Зато воспоминанье
 В рассказах искренних всегда там пополам!
 Зато там всех влечет незримое влиянье
 От смеха резвого к возвышенным мечтам!

Е. П. Ростопчина «Где мне хорошо».

После гибели А. С. Пушкина в дом Карамзиных В.А. Жуковским был введён М. Ю. Лермонтов, ставший хорошим другом Софьи Николаевны.  По свидетельству  князя А.В. Мещерского, «Софья Николаевна была, поистине, движущей пружиной, направляющей и оживляющей разговор, как в общей, так и в частной беседе. Она имела удивительный талант всех приветствовать, рассадить и группировать гостей согласно их вкусам и симпатиям, находя вечно новые темы для разговора и выказывая ко всему живейшее и непринужденное участие...»

Пётр Александрович Плетнёв, литературный критик, друг Пушкина, в одном из писем сообщал: «Тряхнул я стариной – и поехал к Карамзиным... Там нашлось всё, что есть прелестнейшего у нас... Лермонтов был тоже. Он приехал в отпуск с Кавказа. После чаю молодёжь играла в горелки, а там пустились в танцы».

Перед своей последней поездкой на Кавказ Михаил Юрьевич Лермонтов посетил дом Карамзиных. Проститься с поэтом тогда пришли многочисленные гости салона. Граф Владимир Александрович Соллогуб вспоминал :
 
«С Лермонтовым я сблизился у Карамзиных и был в одно время с ним сотрудником “Отечественных записок”. <...>
У них каждый вечер собирался кружок, состоявший из цвета тогдашнего литературного и художественного мира. Глинка, Брюллов, Даргомыжский, словом, что носило известное в России имя в искусстве, прилежно посещало этот радушный, милый, высокоэстетический дом. Едва я взошёл в этот вечер в гостиную Карамзиных, как Софья Карамзина стремительно бросилась ко мне навстречу, схватила мои обе руки и сказала мне взволнованным голосом:

— Ах, Владимир, послушайте, что Лермонтов написал, какая это прелесть! Заставьте сейчас его сказать вам эти стихи!

Лермонтов сидел у чайного стола; вчерашняя весёлость с него “соскочила”, он показался мне бледнее и задумчивее обыкновенного. Я подошёл к нему и выразил ему моё желание, моё нетерпение услышать тотчас вновь сочиненные им стихи.
Он нехотя поднялся со своего стула.

— Да я давно написал эту вещь,— проговорил он и подошёл к окну.

Софья Карамзина, я и ещё двое, трое из гостей окружили его; он оглянул нас всех беглым взглядом, потом точно задумался и медленно начал:

На воздушном океане
Без руля и без ветрил
Тихо плавают в тумане...

И так далее. Когда он кончил, слезы потекли по его щекам, а мы, очарованные этим едва ли не самым поэтическим его произведением и редкой музыкальностью созвучий, стали горячо его хвалить.

— Это по-пушкински (фр.) — сказал кто-то из присутствующих.
— Нет, это по-лермонтовски, одно другого стоит! (фр.), — вскричал я.

Лермонтов покачал головой.

— Нет, брат, далеко мне до Александра Сергеевича, — сказал он, грустно улыбнувшись, — да и времени работать мало остаётся; убьют меня, Владимир!

Предчувствие Лермонтова сбылось: в Петербург он больше не вернулся...»

В обществе Карамзиных встречались не только писатели и поэты, но и дипломаты, политики, мыслители, что создавало уникальную среду для формирования идей и связей. «Каждый из гостей совершенно естественно и как бы случайно оказывался в той группе или рядом с тем соседом, который лучше всего к нему подходил».  Благодаря усилиям Екатерины Андреевны и Софьи Николаевны их дом на долгие годы стал центром русской культуры и общественной жизни первой половины XIX века.