В часовне

Воздух здесь — не воздух, а тягучая, липкая патока. Она затекает в ноздри, оседает на языке, обволакивает нёбо, и кажется, что её можно жевать, как смолу. Воск не просто пахнет — он дышит. Горячий, текучий, он стекает по свечам мутными слезами, застывает янтарными сталактитами на подсвечниках, пахнет нагретым ульем, где пчёлы варят солнце, перетирая его в мёд.

Ладан врывается следом — дымный, горьковатый, тяжёлый, как бархатная завеса, которую кто-то невидимый дёргает, и она колышется, обнимает, душит. Он лезет в ноздри, застревает в горле, въедается в язык, оставляет привкус на зубах, впивается в кожу, в волосы, в каждую складку одежды, как репейник. Дерево — стены, лавки, иконостас — отдаёт сухой смолой, вековой пылью, теплом чужих спин, которые гладили эти доски, пока свечи догорали одна за другой, и доски впитали их тишину.

Свечи стоят плотно, как частокол на границе миров. Тонкие, жёлтые, оплывшие. Пламя на них не горит — оно живёт, пляшет, выгибается, лижет воздух, как кот сметану. Блики скачут по тёмному дереву, по золоту окладов, по стеклу киотов, дробятся, множатся, плывут. От каждой свечи тянется вверх острая струйка дыма — с кислинкой горелого фитиля, с горчинкой раскалённого металла, с намёком на то, что всё когда-нибудь сгорит. Струйки сплетаются под потолком в одно облако, сизое, медленное, живое. Оно висит, дышит, перекатывается, как жидкий шёлк.

Слои воздуха чувствуешь кожей, каждой волосяной луковицей. Внизу, у плит пола, — холодный, каменный дух, он поднимается от ног, обволакивает щиколотки, как речная вода. Выше — тёплый, плотный, от свечей, от дыхания, от тел, которые были здесь до тебя. Он вязкий, как патока, застревает в груди, не даёт дышать полной грудью. Самый верх — дымный, ладанный, там, где тени от икон шевелятся, перешёптываются, там, где свет не достаёт, где начинается что-то другое.

Лавка под спиной — тёплая, гладкая, вытертая до блеска. Тысячи спин оставили здесь тепло, время, слова, которые не выговорили вслух. Дерево помнит их, отдаёт обратно.

Огонь ближайшей свечи лижет медный подсвечник, воск плавится, бежит по металлу, застывает прозрачными сосульками. Пахнет горячей медью, мёдом, чуть-чуть дымом, чуть-чуть — тем, что будет, когда свеча догорит. Свеча рядом трещит, искрит, огонёк клонится в сторону — будто кто-то прошёл, будто кто-то дышит тебе в затылок.

Вдох — и ноздри забиваются воском и ладаном, лёгкие наполняются теплом и тяжестью. Выдох — и вместе с воздухом выходит что-то лишнее, то, что было там, за стенами, то, что не нужно здесь. Глаза закрываются сами. За веками — красные пятна от пламени, они пульсируют, движутся, живут своей жизнью.

Время здесь течёт густо, как дёготь. Не минутами, не часами. Свечами. Одна оплыла на палец — прошло сколько? Десять сгорели — что-то изменилось внутри. Сгоревшая свеча — как прожитый день, который не вернуть, который остался только здесь, в этом воздухе.

Одна свеча догорает. Пламя съёживается, становится маленьким, синим, почти прозрачным, дёргается в последний раз — и гаснет. Тонкий дымок тянется вверх, тает в облаке. Через минуту — другая. Третья ещё держится, но её огонёк уже едва теплится, воск заливает фитиль, и она сдаётся, как сдаются все.

Тишина. Только потрескивание фитилей, шорох оплывающего воска, чьё-то дыхание — может, своё, может, чужое. Воздух всё тот же — тяжёлый, сладкий, дымный. Он въелся в одежду, в волосы, в кожу, под ногти. Он теперь часть тебя, и ты часть его.

Свечи горят, пламя выгибается, тени бегут по ликам святых, как мыши по амбару. В ноздрях — воск и ладан, на языке — горечь и сладость, в груди — тишина. Та самая, которую не купишь, не выпросишь, не заслужишь. Просто сидишь, дышишь. И она приходит сама.

Посидел, понюхал. Поразмышлял.