Елена

Елена ходила голая по дому. Было тепло, она была одна, и не было никакой причины прятаться в одежды. Дом был большой, светлый, весь загроможден мебелью разнообразных времен и стилей. Был у нее как-то один знакомый, любящий выражаться вычурно и манерно, так вот, он назвал бы такое сочетание эклектичным. Как же раздражал Елену этот инженер! Нет, архитектор! Именно своим пристрастием к витиеватости в разговоре. Вон он там лежит теперь! Под домом, в районе подвала, там она его закопала, когда он ее достал совсем уж. Ну что за манера, в самом деле! Расстраивать человека, когда бы ни пришел. Как придет, так расстройство! Нельзя же все время терпеть такое. Ну и подсыпала она ему в кофе какой-то гадости, которую нашла в подвале, опять же, этого дома. А дом этот, по сути дела, был ничем другим, как недостроенным католическим не то костелом, не то капеллой, она не помнила. Муж бывший занимался. Строили они это здание, строили, те католики, но потом вдруг прекратили, бросили все и ушли. Постройка перешла в муниципальную собственность, была со временем выставлена на торги и благополучно выкуплена мужем Елены. Достраивали долго, кое-что пришлось упростить, религиозных символов не усматривалось, и в итоге всех мытарств получился почти жилой дом, в котором Елена и жила. Конечно, нервов этот дом со своей достройкой, помотал немало. Сколько ссор с мужем вынесла ее душа вспомнить страшно, порой. Затраты, материалы, планировка, а где проект? Проекта нет! Десятки, нет, сотни вопросов приходилось решать, которые, вопросы, между прочим, полагалось решать не ей, а ее мужу! Вон он там теперь лежит. На самом красивом месте, возле сада, где она его закопала.  С тех пор и привычка ходить голой по дому осталась. Или нет? Да, это с архитекторских времен началось. Каждый раз надо же было отмываться тщательно, чтобы следов не осталось. Вот она и решила, что незачем каждый раз одеваться-раздеваться.  Все равно тепло. И фигура у нее была красивая. Прямо загляденье. Длинные стройные ноги, изумительная грудь, прекрасная кожа, симметричное лицо с большими изумрудными глазами и рельефными губками, выдающими в человеке ум и сексуальность.
Конечно, с мебелью надо было что-то делать. Если ее расставить по углам, как принято у обычных людей, места в доме было бы больше. Но Елена давно уже потеряла интерес к упорядочению своего пространства. Да и нравилась ей эта хаотичность. Недавно она набила синяк на бедре, проходя между трюмо, стоящим зачем-то посреди залы, и креслом ручной работы, которое так нравилось ее мужу. Она часто с теплотой вспоминала, как сидя в кресле, на коленях мужа, нежно держала голову у него на плече, а он рассказывал, как провел свой день, зарабатывая средства на жизнь. Эти средства, к слову, он оставил любимой жене, Елене, кому же еще, чтобы она никогда не испытывала неудобств в жизни, связанных с их нехваткой. Полицейские милиционеры походили, походили к ней в дом, но не найдя труп мужа, оставили ее в покое, списав происшествие на криминальные рабочие дела. В их присутствии Елена, конечно, накидывала халат. Приличия, все-таки, надо знать. На улицу Елена выезжала не слишком часто. Шум, гарь от машин ей не нравились. В доме у нее было все, что необходимо для тихой спокойной жизни. Комната для спортивных занятий с беговой дорожкой и большим окном, библиотека с любимыми книгами, сад, в котором она любила копаться время от времени. Отдельно можно заметить, что спальня в доме была шедевром, не меньше. Елена специально уделила этому много времени, при ремонте. Во-первых, кровать, на которую при правильном укладывании, уместился бы весь состав гномов из сказки, даже если бы они были нормального роста. Во-вторых, программируемые автоматические портьеры, управляемые с пульта, всегда находящегося под рукой. Когда они раздвигались в восемь утра, солнце пробивалось сквозь тончайший прозрачный невесомый тюль. Пол в спальне застилал лохматый ковер, ласкающий ноги Елены, когда она вставала навстречу наступившему новому дню. Потолки в спальне, как и во всем доме, были бесконечными, доставшимися от католического проектирования. Вдоль всей противоположной расположению кровати, стены, находился зеркальный шкаф, купленный мужем на аукционе. Конец 19-го века, кажется. Замечательный шкаф. В общем, налаженная размеренная жизнь. Даже воров-грабителей Елена не боялась. Не знаю почему. Не боялась и все. Никто не лез в дом.
Иногда, конечно, надоедали посетители. Кроме курьеров, которых Елена вызывала, когда ей самой лень было ехать за продуктами, приходили почтальоны. Что понадобилось у нее в наше время почтальонам, когда есть телефонное оповещение и электронная почта - неизвестно. Но они приходили и испытывали ее терпение своими «вот здесь распишитесь», несмотря на неоднократные пространные просьбы больше ее не беспокоить своим приходом. Один раз она не выдержала.
Натянув легкие шорты и футболку на голое тело, надев на ноги кроссовки, она смоталась в Леману и купила пластмассовые оградки для клумбы. Притащив все это себе в сад, Елена выбрала место поуютнее, вбила аккуратно оградки в садовую землю, осмотрела огороженное пространство и, согласившись сама с собой, решила, что вот тут как раз и будет закапывать всех приходящих почтальонов. Эти походы надо было прекращать. Ее дом – не железнодорожный вокзал.
Помнится, привычно раздевшись после трудов, Елена после душа пошла в кухню приготовить себе кофе. По пути домой из Леманы Елена заехала в продуктовый и купила классный кофе. Его она и собиралась попробовать. Засыпав зерна в машину, Елена ждала приготовления и думала, как хорошо, что в ней давным давно уже поселился адский холод. Так она определила свое состояние – адский холод. Раньше она переживала и даже плакала, и просила господа в его доме защитить ее от наказания, ведь она ничего такого не делала, за что можно было ее наказывать. Но потом, довольно быстро смирилась, и даже обрадовалась холоду и черной бездне у нее в душе. Отпала потребность в переживании, если возникала необходимость кого-то умертвить. А такая необходимость возникала, и довольно часто, по ее мнению. Нет. Она не каждый раз убивала, когда необходимость эта приходила, далеко не каждый. Но сам факт отсутствия переживаний давал ощущение легкости и свободы. Правда, было одно неудобство, было. Как-то раз, проходя в комнате мимо зеркала, Елена, вместо своего отражения, увидела омерзительного монстра, огромного, темного цвета, на копытах, да еще с рогами. Ей показалось, что изо рта у него с каждым сиплым выдохом выходило пламя. Елена тогда в ужасе остановилась, остановился и монстр, подняв страшную рогатую голову и зарычав, продолжая изрыгать пламя.
Сказать, что Елена испугалась вряд ли было уместно. Она не испугалась. Скорее, подивилась своему подсознательному, такому устаревшему представлению об адском зле в виде черта с рогами, или кто он там был. Она то знала, что никакой она не монстр, а наоборот – красавица, притом, еще умна и сексуальна. Освободилась она от мук, выбрав свободу и покой, да, и что? Не просила она об этом. Ну да, каждое происшествие - исполненное обязательство, она догадывалась, за все надо было платить. Это она тоже знала, и цена не казалась ей чрезмерной. Люди, подверженные эмоциональной слабости, как только не описывали свои страхи ими же придуманного огненно-ледяного ада. И что самое страшное они описывали? Отчаяние? Забвение? Тоску? Нет. Безысходность? Это не интересно, думала она. И что вы скажете? Она, что ли, во всем этом виновата? Она знает, что ей с этим делать. Но не вините ее за это. Как говорил один ее знакомый архитектор, чушь это все и обман трудящихся.
Елена не боялась смерти. Нет, не боялась. Смерть была чем-то вроде компаньонки в делах. Смерть – вообще хорошая советчица. На любой случай. Вдруг задумает, скажем, Елена отрубить руку кассирше в магазине за то, что этой рукой она вбила не ту цену в чек, вскипит в ней внутренняя ярость на бестолковую девчонку, а тут прямо в ухо смерть шепнет ей интимно: не переживай, мол, из-за такой мелочи, подумаешь, не та цена в чеке, я же еще не пришла! И все. Все мелкое и плохое уходит из жизни, потому что САМОЕ плохое пока не случилось. Компаньонка за твоим плечом терпеливо ждет, и при случае дает советы.
Кофе сварился, приготовился и был хорош, как Елена и предполагала. Надлежащей температуры и с ярким выраженным вкусом, как пишут эти пошляки на упаковках. Елена налила кофе в чашку, сделала глоток, оценила и пошла в кабинет к компьютеру. Надо было кое-что доделать. Во-первых, были у нее где-то колышки с табличками. В землю втыкать. Для цветов, чтобы не перепутать, где что посажено. Вроде бы, в кладовке. Там, на выходе в сад, возле скамейки. Теперь еще вот что. Она открыла новый документ в компьютере, поменяла ориентацию страницы на альбомную, и напечатала 72 шрифтом большими буквами заголовок: ПОЧТАЛЬОНЫ. Поменяла цвета шрифта, остановилась на красном, осталась довольна и ниже написала: Ряд 1, Ряд 2, Ряд 3, Ряд 4. Все написанное Елена отправила в печать на цветной струйный принтер. Вышло отлично. Собрав бумажки, Елена пошла в сад. Перед выходом из дома, она накинула садовый полосатый, весьма теплый, халат, висевший на крючке возле двери, прихватила в руку колышки с табличками и села на табурет возле ограды, которую она купила. Садовыми ножницами она аккуратно вырезала надписи по формату табличек и воткнула в землю.
Встав с колен, Елена запахнула халат, отошла на пару шагов и критически окинула взглядом результаты своих трудов. Выглядело все очень аккуратно и информативно. Не то, чтобы она тут же хотела заполнять огороженный участок убиенными почтальонами, согласно табличкам, нет. Это, скорее, было терапией, что-то вроде огрызка карандаша в руке у психа, выплескивающего на бумагу свои эмоции. Оставшись удовлетворенной, она положила ножницы, повернулась и пошла в дом.
«А, дьявол! - вдруг подумала Елена. – Я же забыла!» – Она вернулась за рулеткой, лежавшей на садовом столике, и стала делать замеры. Так, если отступить от ограды с обеих сторон, скажем, сантиметров двадцать? Нет, мало! Пожалуй, сорок! Сколько у нас останется? Так, примерно сто семьдесят пять сантиметров. Не маловато? Нет, хватит! Если что, выберу потом по ходу укладки. Рулетка с шумом затянулась обратно в паз, Елена встала. В кармане халата зазвонил телефон. Звонила Зинаида Павловна, энергичная старушка и бессменный председатель цветочного клуба, в котором Елена состояла уже не первый год, еще со времен своего замужества.
- Здравствуйте, Зинаида Павловна! – с улыбкой произнесла Елена.
- Леночка, здравствуй! – Зинаида Павловна была полна позитивных эмоций. – Я тебя не отвлекаю? - Не оставляя времени на ответ, Зинаида Павловна продолжала щебетать. – Сто лет не виделись! Ну как твой сад? Что-нибудь уже посадила? Уже тепло.
- Как раз грядки размечаю. Только закончила. – Елена продолжала улыбаться, но глаза были спокойны и холодны.
- А-а-а, - протянула Зинаида Павловна. - Я что звоню-то. Мы планируем на пятницу собраться. Да надо уже подумать о закупках. Я вот на прошлой неделе была в «Семенах» на Мичурина, там у них на рассаду появились Петунии, Бархатцы, и так, можно Дельфиниум посмотреть в грунт. Мне сказали – если оптом закупать, то нам скидку дадут. -  Зинаида Павловна еще что-то говорила и говорила, но Елена уже давно перестала следить за рассадно-цветочными рассуждениями Зинаиды Павловны. Она задумчиво осматривала место возле оградок с сегодняшними табличками, на предмет доступности подъезда садовой тачки, и время от времени отпускала в трубку одобрительные восклицания, поощряя Зинаиду Павловну к дальнейшему разговору.
- Леночка, ну что, мы тебя ждем в пятницу? Мы в восемь решили собраться, не поздно? – Зинаида Павловна, наконец выбралась из бесконечного лабиринта рассуждений на тему растениеводства и решила завершить разговор.
- Нет, все в порядке, в пятницу вечером я ничего не планировала. В восемь буду. – Они сердечно распрощались.
«Как же ты мне надоела со своими цветочками и цветочными старушками! – думала Елена, идя в дом по плиточной дорожке, уложенной посреди ровного зеленого участка травы. – Вот дождешься ты у меня, я и тебе место найду у себя в саду».
Зайдя в дом, Елена сняла и повесила на крючок халат, прихватила с собой рулетку и, переобувшись уже в домашние тапки зашла во вторую дверь, оказавшись в комнате. Рулеткой замерив на внутренней дверной коробке метр семьдесят пять от пола, Елена сделала карандашную пометку, отошла чуть назад, посмотрела и. взяв со стола красный фломастер, сделала пометку еще им, чтобы было заметнее.
«Я их буду сначала ставить к косяку, замерять примерно: подходит-не подходит. Ладно, все потом». – Она бросила на стол фломастер.
Солнце било в окно, проходя через кружевную занавеску, и оставляло ажурную тень на мебели.
Сегодняшний день отличался от остальных дней. Елена себя чувствовала по-особенному. Странно. Время как будто остановилось. Она, не торопясь, ходила вокруг мебели, дотрагиваясь рукой до спинки кресла, до края стола, вот комод почему-то с давних пор здесь стоит, прикрытый вязанной сиреневой салфеткой, она сама как-то ее сюда положила. Елена мысленно заглянула в себя. Состояние и правда было странное. Такое с ней случалось. Редко, но происходило. Спокойный холод уходил из сердца, а на его месте что-то едва заметно происходило, беспокойством она бы назвала это состояние. Беспокойство мешало ей быть собой. Заставляло прислушиваться к тому, на что она в ее постоянном, привычном состоянии, даже не обратила бы внимания. Она услышала далекий детский смех за окном.  Едва слышный. Она догадывалась, скорее, чем слышала его. В голове у Елены вдруг странно почему-то смешались последние события, в ушах зазвенело, и Елена сделала импульсивное движение, проходя мимо зеркального трюмо. Она заметила, что ее отражение с небольшим опозданием проследовало за ней.
Елена не испугалась. Такое случалось с ней и раньше. И не один раз. Она списывала это как раз на свое самочувствие. Надо выпить воды и посидеть спокойно. Все само пройдет, как проходило раньше. Все это… Она не любила детей. Елена прилегла на диван с бокалом и раздумывала о детях. Ну, кому, скажите на милость, может понравиться существо, вечно орущее, чего-то требующее, хотя иногда само не понимающее, чего ему нужно. К тому же, от них столько грязи. Ох. Она сделала глоток и запрокинула голову, положив ее на подлокотник дивана. Вдруг она заметила бабочку, порхавшую над ней и присевшую на ее обнаженное плечо. Она была черно-коричневая, в белых пятнышках. Первая бабочка. Наступает тепло. Елена наблюдала за ней, не смахивая ее с плеча. Крапивница, кажется. У нее была большая иллюстрированная книга о бабочках, с отличными цветными фотографиями на весь разворот.
Вдруг в голове у Елены произошла ослепительная вспышка, сопровождаемая оглушительным треском, слышным только ей. Перед глазами на мгновенье ярко промелькнуло искаженное детское лицо. Оно было в крови, и судя по выражению лица, кричало, но крика не было слышно. Елена дернулась, ее гибкое тело выгнулось, она застонала и медленно ладонью прикрыла глаза. Полежав без движения, Елена подняла руку от глаз, высматривая бокал с водой. Его не было в руке. Он стоял на полу возле дивана, внутри оставалась вода. Елена дотянулась, взяла бокал и сделала пару глотков, они принесли облегчение. Стянув со спинки дивана плед, она закуталась в него, повернулась на бок и крепко заснула без всяких сновидений.
Кто-то воткнул в мозг карандаш, и теперь вовсю его там крутил. Это отзывалось навязчивым звуком, хотелось кричать, но крик никак не получался. Елена открыла глаза. Во входную дверь звонили. Звонили настойчиво и, судя по всему, давно. Звонок перемежался громким бесцеремонным стуком.
Елена медленно спустила ноги на пол и села на диване, закутанная в плед. Звонки не прекращались.
Не вполне проснувшаяся, с сонными глазами, на которые спадали волосы, завернувшись в плед, Елена потопала босыми ногами открывать дверь. Стучали по-прежнему настойчиво.
- Да иду я… - пробурчала Елена, отпирая замок. За дверью стояли трое. Первой была женщина в белом халате и шапочке, тоже белой, с пластмассовым контейнером в руках. На лице были очки. Она молча смотрел на Елену. За ней виднелась молоденькая девушка, тоже в халате. Они были похожи на врачей. Третьим был мужчина, которого Елена сразу не узнала. На нем были темные очки и кепка. Заметив это, он быстрым движением снял очки и медленно сделал шаг вперед. Елена вгляделась в его лицо, и мощная волна поднялась прямо ей в голову. В глазах у нее запестрело. Перед ней стоял… ее муж. Живой.
Она еще расширенными глазами посмотрела на врача, повела рукой, взялась за дверной косяк и начала сползать на пол. Пришедшие кинулись, но не удержали ее, Елена упала на пол и потеряла сознание. Она лежала с запрокинутой головой, плед раскрылся, из-под него было видно идеальное тело Елены с поджатыми ногами. Муж Елены пролез свозь врачей, накинул на Елену плед, поднял ее на руки и понес на диван. Врач открывал контейнер, уже сидя около Елены. Он обратился к мужу Елены:
- Нужен воздух! Откройте окно.
Девушка, пришедшая с доктором, видимо, медсестра, при этих словах встала. Муж Елены, глядя на девушку, показал рукой в сторону двери, на которой были пометки, сделанные Еленой:
- Там дальше есть дверь в сад, лучше ее открыть. – Девушка убежала.
Врач измерила у Елены давление, пульс, температуру, прикрыла ее пледом и сказала:
- Пульс слегка пониженный, температура в норме. Давление – тоже. Пусть отдохнет. Через полчаса я ее забираю в стационар, будет под постоянным присмотром специалистов. Если…
- Екатерина Сергеевна! – раздался из сада голос медсестры. – Идите сюда!
Врач обернулась.
- Извините, - сказала она мужу Елены, поднялась и быстро пошла в сторону доносившегося голоса.
Врач и медсестра стояли посреди Елениного сада и молча обозревали ухоженные аккуратные обширные грядки, врач смотрела хмуро, медсестра с испугом в глазах. На каждой грядке в углу был колышек с табличкой. На табличках виднелись надписи: Почтальоны, Курьеры, Соседи. Грядки были разбиты на ряды, очень напоминающие захоронение. На отдельной грядке, в стороне от остальных, на табличке было написано: Цветочный клуб.
Медсестра из-за плеча доктора заглянула ей в глаза и испуганно спросила:
- Что это, а?
Доктор, не поворачивая головы, мрачно сказала:
- Вызывай полицию, – и закурила.

Неделю спустя, на том же месте в саду, где раньше стояли врач с медсестрой, разговаривали двое мужчин. Один был средних лет, в темном цивильном костюме, неброском галстуке, с уставшими, умными, немного циничными глазами. Волосы у него были зачесаны назад. В пальцах виднелась незажженная сигарета. Второй, помоложе, в форме лейтенанта полиции, внимательно с уважением слушал, что говорил его коллега.
- Она…, - он сделал жест рукой, имея ввиду Елену. - С ней дорожно-транспортное случилось, они с мужем и с двухлетней дочерью попали в аварию, пьяный водитель в них врезался. – Он вздохнул. - Дочь погибла еще до приезда врачей, спасти не смогли. Она винила во всем себя, мужа, в итоге сошла с ума, вот так. – Они двинулись вдоль полицейского ограждения и остановились возле ямы. Сад напоминал окопы после бомбежки. Ямы, горы свежей земли виднелись по всему участку.
- Муж состоятельный человек, - продолжил полицейский с умными глазами. - Не стал ее в дурдом запирать, оставил дома, присматривал. Здесь незаметные камеры по всему дому. – Он двинул рукой. – Доктора сказали, у нее диссоциативное расстройство личности. Аварию не помнит, она вообразила, что убивает мужа, которого не простила. Вся процедура, естественно, закапывание, отмывание себя. Потом этот архитектор, которого она зачем-то придумала. Не знаю, может, одной быть надоело. Ну а потом пошли эти почтальоны, курьеры, все, кто ее раздражал. Надо еще цветочный клуб для порядка проверить. – Он наконец, закурил и, прищурившись, посмотрел на солнце, затянутое дымкой. – Кстати, курьеры меня тоже раздражают.
Лейтенант спросил:
- Так значит, она никого не…
- Нет нет, она никого не убивала. Мы тут все, как видишь, перекопали. И на записях ничего нет. – Коллега посмотрел на лейтенанта. – Она только представляла, готовилась. Отсюда эти таблички, грядки. Так, видимо ей легче становилось. Своего рода терапия.
Молодой лейтенант внимательно слушал и даже кое-что записывал.
- И что теперь? – наивно спросил он.
- Что теперь, ничего. Здесь ничего для нашего ведомства нет. Все в руках докторов. Она – там. Пошли.
Они двинулись обратно в дом, прошли двери из сада, втиснулись между стоящей на пути мебелью. Проходя около трюмо, ни один из них не заметил, что сразу за ними в зеркале промелькнула голая Елена, с глазами, горящими адским холодом.