Танец на стекле

                *******Танец на стекле*******

  «Господи, какое испытание!» — беззвучно шептала балерина.
Терпеть пытку невыносимо. Страшно оступиться. Жгучее ощущение от ступней передаётся по всему телу.

  В висках не стучали — яростно, безостановочно били барабаны.
На сцене — хореографическая миниатюра «Умирающий лебедь» под чарующую музыку Сен-Санса.

Зал замер, готовый разразиться аплодисментами.
  Высокая, худощавая девушка завораживала публику волшебными движениями. Это был её коронный номер. Казалось, при взмахе рук-крыльев она будто замирала на миг.
Зрители, как зачарованные, не могли отвести взгляд от «лебедя». Артистка, несомненно, обладала энергетикой, гипнотически действовавшей на присутствующих.
 
  Гордо поднималась изящная шея, чуть колебалась маленькая, темноволосая, гладко причёсанная голова.
Стройная фигура девушки освещалась чуть голубоватым светом софитов.

  В воспалённом мозгу танцовщицы гудели молоточки, словно кто-то бил по наковальне в соседней комнате. Работа на пределе человеческих сил.
Ещё мгновение, и она рухнет на сцену с последним вздохом.
Когда поворачивалась спиной к залу, страдание отражалось на её утончённом лице.

  «Какая одухотворённость! Впечатление, что она сама погибает на сцене. Плакать хочется, жалея умирающего лебедя», — перешёптывались зрители.
Балетмейстер замер. Он один увидел муку в глазах балерины. Взгляд, полный смятения. Мгновенно понял, что сейчас происходит нечто, выходящее из ряда вон.

  «Может, больна?» — подумал с тревогой.
Стоя за кулисами, балетмейстер заметил едва ощутимую утрату лёгкости в движениях танцовщицы, Но публика ничего не замечала, наслаждаясь совершенством танца.

Он на минуту успокоился, наблюдая из-за кулис.
  «Но как она грациозна! Будто сама превратилась в птицу!»
«Умирающий лебедь» погибал сейчас на глазах у всех.

  Заключительные взмахи гибких рук. Голову уронила и затихла. Застыла.
Свет софитов на мгновение дрогнул, когда девушка упала, словно само пространство почувствовало её боль.
  Сейчас она лежала на подмостках в позе бездыханного лебедя.

  — Занавес… — сдавленно прошептал балетмейстер.
На него зашипели — ведь положен ещё поклон. Он прорычал какие-то ругательства — каких от него никто не ожидал. Таким мрачным его не видели никогда.
Занавес стремительно опустился, полностью скрыв происходящее от зрителей. В зале ещё звучали аплодисменты, но за кулисами повисла тяжёлая тишина.

  Балетмейстер метнулся к девушке, бесцеремонно расталкивая тех, кто стоял на пути.
Она лежала неподвижно.
Артисты и работники сцены замерли в оцепенении.

   Донеслось едва слышно: «О, Боже!»
Но уже в следующее мгновение люди бросились к упавшей танцовщице.
Руководитель труппы опустился рядом с ней на колени.

  — Жива? — прозвучало в тишине.
  — Слава Богу, дышит. Врача скорее!

Балетмейстер резко повернулся к осветителю:
  — Видишь вон того мужчину у прохода? Позови его. Знакомый врач.
Скажи — нужна помощь за кулисами. Только без паники. Публика ничего не должна заподозрить.
  Работники сцены понесли её в грим-уборную. Она еле слышно прошептала: «Ноги…»
  Голос девушки был настолько тихим, что его услышали только те, кто склонился совсем близко.

  Жгучая боль расползалась по телу.
Ей чудилось, будто невидимые птицы терзали клювами её ступни.
Доктор начал снимать с неё пуанты.

  — Господи… — выдохнул кто-то рядом.
Колготки танцовщицы порваны. Пальцы ног в крови. Алые капли падали на пол.
Балетмейстер осторожно просунул пальцы в пуант.

  Тут же отдёрнул руку — на его пальцах блеснули мелкие осколки стекла.
«Кто это сделал?! — его голос дрожал от ярости. — Кто посмел?! Это же подлость!»
  Кто-то из артистов ахнул. Другие замерли, боясь пошевелиться.

  — Невыносимо так жить! — он резко повернулся к труппе, голос его зазвучал глухо, — все с амбициями, все готовы на всё… Но это — за гранью! Мы артисты, мы должны поддерживать друг друга, а не калечить!

  Он на мгновение закрыл глаза. Потом глубоко вдохнул, пытаясь взять себя в руки.
По щеке скатилась одинокая слеза — он тут же смахнул её.
Явно стыдясь этой слабости перед подчинёнными.

  В момент, когда он обнаружил осколки, в гримёрной внезапно погасла лампа, а потом так же внезапно загорелась...

  Прибежала уборщица баба Маня.
Она нагнулась над стонущей девушкой, перекрестила её. Начала шептать: «Бог не Тимошка, видит немножко. Кто со злом пришёл — тот со злом уйдёт, кто беду принёс — тот её и найдёт!»

  В комнату набилось много людей. Они бурно обсуждали случившееся.
Артисты переговаривались, их голоса сливались в единый гул.
  «Как же она сразу-то не ощутила, когда надевала пуанты?» — этот вопрос волновал всех.

  Медик опустил голову и выдохнул с волнением:
  — Узкий носок балетной обуви из пробки. Сразу-то она могла и не почувствовать. Потом, в движении, мелкие осколки стали перемещаться. Впиваться в пальцы. Благо, в колготках была, — пытался объяснить доктор. Он обвёл взглядом присутствующих. Нахмурился.

  — Скорую! Быстрее! В больницу нашего «лебедя»! Полиции не надо — сами разберёмся, — громким шёпотом распоряжался балетмейстер. Его трясло.

  Лицо девушки было искажено страданием. В гримёрной воцарилась гнетущая тишина.
Только врач сохранял невозмутимое спокойствие.
Наклонившись к ней, прошептал: «Ничего не бойся. Подлечим и вновь танцевать будешь!»

  — Ясно же! Чёрная зависть туточки образовалась! — тараторила баба Маня.
Напряжённость ситуации немного прошла от её деревенского говора. Артисты заулыбались забавному слову «туточки».

  — Право, что Вы такое говорите? — заявила одна из солисток обиженным тоном. — И не стыдно Вам? Это диверсия против театра! Кляузничаете тут, — продолжила надменно. Обернулась, неприязненно глянув на другую артистку.

  Та не осталась в долгу:
  — Пардон! Что это вы все на меня смотрите, как на какого-то зверя из Апокалипсиса? Вам же ясно сказано: «Диверсия!»
Она фыркнула и гордой поступью вышла из комнаты.

  Взгляды скрестились. Подозрение повисло в воздухе. Кто?
Кто это сделал?

  — Баба Мань, помилуйте! Вы явно сгоряча высказались по поводу зависти. Извольте более ярлыки не навешивать, — взялась убеждать артистка из кордебалета.

  — Коли Вам угодно знать, так мы тут все — одна большая, дружная семья.
  Но, увидев насмешливые глаза солистки, осеклась. Застыдилась, потупилась. Нижняя губа её мелко задрожала.

  — Полноте, Христа ради! Подсунули острые осколки! А эта вот болезная теперича… — прогудела в ответ баба Маня.
Перекрестила стонущую от боли артистку, вздохнула.

  Когда ту забирали в скорую, погладила её по головке, поцеловала в щёчку, как маленькую.
  Полноватые ноги, испещрённые венами, тяжёлые бёдра и выдающаяся грудь бабы Мани — были полной противоположностью худеньким и стройным танцовщицам.

  «Давеча паук по занавеске полз — к беде, к премьере скорой, — шептала баба Маня, крестясь. — А сёдня гляжу — веник у сцены ручкой вверх стоит! К путанице это, к раздору. А всё одно — концы наружу вылезут, как в деревне-то твердили…»

  Строго глянула на балетмейстера.
  — А Вы не давайте им спуску-то! Таким макаром они тут все друг дружку перекалечат! Зависть людская — это же гиблое дело! Учились — учились деточки балету энтому! А талант-то у каждого свой! И чего их так выворачивает?

  Балетмейстер лишь махнул рукой и поспешил к своей машине, чтобы догнать скорую помощь.

  Маня закашляла. Никогда ещё ей не приходилось так долго говорить перед публикой. Хмуро продолжила:
  — Это же труд-то какой адовый! Вот я бы николи не согласилась на энти самые пуанты встать и на пальцах выплясывать! Что я дура малахольная, что ли?

  Притащила пачку соли из своей каморки и, перекрестив сцену, тщательно насыпала её возле гримёрки.
Танцовщицы недоуменно пожали плечами, глядя, как она рассыпает кристаллы.
А уборщица вновь зашептала магические слова.

  Свято верила, что рассыпанная белая соль у порога — мощный оберег, который точно защитит от злых духов и распрей.

  Артисты уже собирались расходиться. Но в этот миг где-то за кулисами раздался тихий голос: «Завидущие глаза не знают стыда».

  Девушки испуганно огляделись по сторонам: «Вы слышали? Кто это произнёс? Кто сказал?»
Одна из них отчего-то покраснела и нахмурилась.

  В ответ донеслось едва слышное: «Совесть без зубов, а загрызёт».

  На мгновение время остановилось. Каждый понял: то, что произошло с балериной, — не случайность, а болезнь, разъедающая театр изнутри.

  И тут баба Маня превзошла саму себя. Она выставила одну ногу вперёд. Громко отчеканила: «В театре сёдня народилась главная балерина! А кого завидки берут — тому николи до неё не дотянуться, как ни старайся!»

  Оглядела всех людей, столпившихся вокруг неё и замолчала, гордо вскинув голову.
  В тот же миг все поняли: эта зловещая история — только начало.
Никто не знает: какие ещё бури, тёмные тайны и закулисные интриги ждут театр впереди.
 


  Фотография моя - я в далёкой юности танцевала на сцене на пуантах.
Данная история - быль.
Произошла, Слава Богу, не со мной.