Налог на глупость

  Элеонора собралась посетить бутик на Вандомской площади, готовясь к встрече со своей одноклассницей, которая успешно вышла замуж за французского миллионера и поселилась в роскошном особняке. На Эле был полный комплект «международного камуфляжа». На ногах сияли «тухли» от Шанель, прямо из недр гордого индустриального Китая — зашифрованные в идеальном изгибе каблука. На вид — чистый восторг и французский шик. Плечи обнимал пиджак от Брунелло Кучинелли, сшитый умелыми руками филиппинских девственниц в третью смену.
Но главным козырем была сумка от «Хермес». Она прибыла из Вьетнама и была настолько идеальна, что, кажется, даже сама кожа крокодила в ней верила, что родилась в пригороде Парижа, а не в дельте Меконга.
В таком виде Эля и вплыла в парижский бутик, где воздух был настолько пропитан пафосом, что его можно было резать ножом и продавать по сто евро за грамм. Продавец, юноша с лицом наследного принца в изгнании, при виде сумки совершил такой глубокий книксен, что Элеонора испугалась за его позвоночник. Его белые перчатки сияли такой белизной, что слепило глаза. Он нес себя как музейный экспонат, а на лице застыло выражение благородной скорби по тем, кто не может позволить себе даже шнурки в этом заведении.
— Мадам желает взглянуть на новую коллекцию? — прошелестел он, глядя на вьетнамский трофей с таким благоговением, будто это были скрижали завета.
Элеонора милостиво кивнула, стараясь не зацепиться китайским каблуком за ковер, цена которого равнялась годовому бюджету небольшой страны. При взгляде на вьетнамского «крокодила» в руках гостьи, брови Продавца взлетели к набриолиненному пробору.
— Мадам… — прошелестел он, совершая наклон корпуса ровно на 45 градусов. — Какая редкая модель. Кожа этого аллигатора явно знала лучшие времена в верховьях Нила, прежде чем стать частью вашего ансамбля.
Элеонора едва сдержала смешок. «Нил, говоришь? Скорее, Меконг», — подумала она, но вслух лишь небрежно бросила:
— О, это подарок мужа.
Продавец понимал. Он понимал всё: и закрытые аукционы, и частные джеты, и «особое отношение». Его перчатки почтительно коснулись воздуха рядом с сумкой, не смея осквернить святыню физическим контактом. В этот момент его костюм казался жалкой робой по сравнению с той аурой успеха, которую излучали вьетнамская сумка и китайские «тухли».
В этот момент в бутик впорхнула подруга — бриллианты в её ушах по размеру напоминали люстры в Оперном театре. Это была дама, чей банковский счет имел больше нулей, чем всё население Женевы.
— Элеонора! — вскричала она, задыхаясь от восторга. — Это же та самая «лимитка»! Я жду такую уже второй год, а мой адвокат в Швейцарии говорит, что шансов нет! Как тебе удалось? Элька! Неужели твой муж всё-таки сдался и выстоял ту очередь в три года? Какая кожа! Какая строчка!
Элеонора посмотрела на неё с легкой грустью, какая бывает у человека, познавшего истину.
— Дорогая, — ответила она, поглаживая вьетнамского «крокодила», — это не просто сумка. Это символ победы здравого смысла над мировым капиталом.
Продавец в этот момент подносил шампанское на серебряном подносе. Если бы он знал, что филиппинский «Кучинелли» стоил меньше, чем этот поднос, он бы, вероятно, самовоспламенился от стыда. Но магия работала! «Тухли» гордо стучали по паркету, пиджак сидел как влитой, а весь Париж расстилался перед Элей, как дешевая скатерть.
Самое смешное началось, когда подруга потащила её в угол «для избранных». Там дамы с лицами, натянутыми так туго, что они не могли моргать, обсуждали «проблему подделок».
— Ах, сейчас столько «палева», — вздыхала одна, прижимая к груди оригинал за сорок тысяч евро. — Никакого уважения к традициям!
Элеонора посмотрела на свои вьетнамско-китайско-филиппинские доспехи и едва сдержала хохот. Хотелось встать на стул и прокричать: «Граждане! Глупость — самая дорогая вещь в этом зале!». Но она лишь пригубила шампанское. Зачем портить людям праздник? Ведь если они узнают, что «Хермес» за сто долларов открывает те же двери, что и их за сто тысяч, мир рухнет. А ей еще нужно было успеть дойти до кафе — в этих «тухлях» всё-таки было удобнее сидеть, чем ходить.
Продавец замер в позе гончей на стойке. Он уже готов был предложить Элеоноре не только шампанское, но и ключи от сейфа, лишь бы она задержалась подольше. Перед Элей разыгрывался спектакль, где декорации стоили миллионы, а главную роль играл здравый смысл, упакованный в стодолларовый «вьетнамский десант».
— Дорогая, — мягко ответила Элеонора подруге, — всё дело в связях. И в том, что я не терплю подделок… подделок под жизнь.
Она развернулась и пошла к выходу. Китайские «тухли» звонко и победоносно стучали по парижскому паркету, а Продавец в костюме ценой в вертолет еще долго провожал её взглядом, гадая, за какой такой «особый паспорт» дают право на такую ослепительную уверенность в себе.
Выйдя из кондиционированного рая, где пахло кожей убитых амбиций, Элеонора вдохнула живой парижский воздух. За ней, семеня на оригинальных шпильках, поспевала подруга, чьи бриллианты тревожно позвякивали от осознания собственной неполноценности перед «вьетнамским чудом». На углу стоял старый торговец каштанами. Аромат печеной осени был куда соблазнительнее, чем все молекулярные изыски бутиков.
— О, каштаны! — воскликнула Элеонора с таким восторгом, будто увидела редкий лот на аукционе.
Она подошла к лотку. Продавец в засаленном фартуке кивнул ей как родной. Элеонора запустила руку в недра своей сумки за сто долларов. Среди идеальной подкладки она нащупала горсть мелких монет. Подруга-миллионерша замерла, прикрыв рот ладонью:
— Элеонора! Ты лезешь в ЭТУ сумку за мелочью? Для каштанов?! Это же святотатство!
Элеонора высыпала медь на прилавок.
— Дорогая, — ответила она, принимая горячий бумажный кулек, — настоящая роскошь — это когда ты можешь положить жирные каштаны в сумку ценой в целое состояние и не вздрогнуть.
Она небрежно бросила кулек прямо внутрь «вьетнамского шедевра». Продавец каштанов подмигнул ей, Эля подмигнула в ответ, а французская подруга, кажется, впервые в жизни почувствовала, что её «оригинальный» мир дал глубокую трещину.
Элеонора шла по Парижу, грызя горячий каштан. Филиппинский пиджак сидел идеально, китайские «тухли» весело цокали по брусчатке, а сумка из Вьетнама гордо несла в себе запах уличной еды. В этот момент она была самой богатой женщиной в мире — потому что единственная вещь, на которую она не потратила ни цента, была человеческая глупость.
Н.Л.(с)