Аня. Моя Аня

Пусть это слово режет слух тех,
кто привык называть любовь
только по паспорту и прописке.
Пусть. Мне плевать.

Твоя pizda — звучит как тишина
в библиотеке после закрытия,
когда никто не видит,
как я вожу пальцем по твоему позвоночнику,
считая позвонки,
словно главы самой важной книги.

Твоя pizda — пахнет дождём и корицей,
твоим шампунем,
когда ты спишь на моём плече,
и волосы рассыпаются по подушке,
как солнечные зайчики
в неурочный час.

Я хочу ласкать тебя там,
где слова кончаются,
а начинается настоящая речь —
на языке, которому не учат в школе,
на наречии,
где каждый вздох — глагол,
каждое прикосновение — существительное,
а молчание — самое длинное предложение,
которое мы пишем вместе.

Это не про стыд. Это про честность.
Это про то, как твоя кожа отвечает моей
до того, как мозг успевает придумать оправдание.
Это про то, что можно любить не по учебнику,
не по инструкции, не по разрешению.
А просто — как дышать.

---

Я не знаю, с какого дня считать начало.
Может, с того, как твоя рука впервые легла на мою талию,
и я поняла: есть вещи, которые не учат матери,
не показывают в фильмах, не объясняют в школах.
Есть вещи, которые узнаёшь только кожей.

Твоя pizda — это не просто слово.
Это звук, который срывается с губ,
когда уже нет сил на метафоры.
Это последняя правда, когда всё остальное — ложь.

Я помню первый раз, когда осмелилась коснуться.
Ты спала, отвернувшись к стене,
и свет уличного фонаря падал на твою спину,
на ямочку внизу позвоночника —
ту самую, куда палец проваливается, как в омут.
Я провела ладонью по твоему бедру,
медленно, словно крадучись,
и ты не проснулась.
Только выдохнула тихо,
и твоё тело качнулось навстречу,
как будто даже во сне оно знало, чего хочет.

Я опустила руку ниже.
Сначала — просто гладила, просто привыкала.
Твои волосы — мягче, чем на голове,
короче, но такие же шёлковые.
Я водила по ним кончиками пальцев,
изучая, запоминая,
как слепая, которая вдруг прозрела.
И когда я наконец добралась до самого сокровенного —
до складок, до влажности, до пульса —
ты вздохнула,
и этот вздох был громче любого признания.

Твоя pizda — как распустившийся пион.
Тяжёлый, налитой, с плотными лепестками,
которые сначала не поддаются,
а потом раскрываются медленно, с неохотой,
но так щедро, что захлёбываешься.
Она пахнет тобой —
твоим шампунем, твоим потом,
твоим утром и твоей ночью.
Этот запах остаётся на моих пальцах сутками,
я не смываю его нарочно.
Я трусь щекой о подушку, где лежала твоя голова,
и вдыхаю тебя до головокружения.

Когда я вхожу в тебя пальцами —
сначала одним, потом двумя —
я чувствую, как твои стены сжимаются,
обхватывают, не хотят отпускать.
Внутри у тебя горячо и гладко,
как бархат, нагретый на солнце.
Я двигаюсь медленно,
потому что хочу растянуть это,
как любимую песню,
которую слушаешь на повторе,
пока не выучишь наизусть каждый вздох,
каждую паузу.

Ты стонешь.
Твой стон — низкий, горловой,
он начинается где-то в животе
и поднимается вверх,
ломаясь на полпути.
Я ловлю его ртом,
потому что не хочу, чтобы кто-то ещё услышал.
Только я. Только мы.

Твои бёдра начинают двигаться сами,
без твоего приказа.
Они находят мой ритм,
подстраиваются, ведут, требуют.
Я чувствую, как напрягаются мышцы под твоей кожей —
твёрдые, сильные,
они дрожат мелкой дрожью,
когда я ускоряюсь.

Твоя pizda пульсирует.
Я чувствую это кончиками пальцев —
ритм, который задаёшь не ты и не я.
Что-то древнее, что жило задолго до нас,
что будет жить после.
Мы просто повторяем за ним,
как за камертоном,
как за первым ударом сердца.

Когда ты кончаешь,
ты выгибаешься так,
что моя ладонь ложится тебе на поясницу,
удерживая, не давая упасть.
Твои пальцы впиваются мне в плечи,
и ты кричишь — негромко, в подушку,
но я слышу.
Я слышу всё.
И в этот момент я понимаю:
это — самое честное, что может быть между людьми.

После я лежу,
положив голову тебе на живот.
Моя щека чувствует, как бьётся твоя кровь,
как твоё тело возвращается к себе,
затихает, успокаивается.
Я целую тебя там, где уже не больно,
где только тепло.
Я целую твои бёдра, твой живот,
твою грудь, твои плечи.
Я целую всё, что когда-то называла чужим,
а теперь знаю, как своё.

---

А потом, когда мы лежим в тишине,
и ты уже почти спишь,
я начинаю напевать —
тихо, почти шёпотом,
едва касаясь губами твоего виска.

Pizdu любимой Ани
хочу ласкать губами.
Pizda любимой Ани
манит и дурманит.

Я напеваю эту бесхитростную песенку,
которую сама придумала,
и ты вдруг начинаешь смеяться.
Заливисто, радостно, запрокинув голову,
и смех твой сотрясает кровать,
и я смеюсь вместе с тобой,
и мы хохочем, как девчонки,
которые украли у мира
его главную тайну.

— Ты ненормальная, — шепчешь ты,
и в голосе твоём — восторг.
— Нормальная, — отвечаю я.
— Я просто люблю тебя. Всю. Такую, какая есть.

---

Знаешь, я много думала об этом слове.
О том, почему я выбрала его.
Не «вульва» — холодное, анатомическое,
не «вагина» — клиническое, медицинское,
не «лоно» — церковное, целомудренное,
не «киска» — уменьшительно-ласкательное,
как для ребёнка.

«Pizda».
Грубое. Прямое. Неприличное.
Слово, которое вычёркивают из литературы,
которое запрещают произносить в приличном обществе,
которое заставляют выкупать ртом, если сорвалось.

Но в нём — вся правда.
В нём нет фальши.
В нём нет приторной сладости,
нет притворной нежности,
нет попытки сделать приличным то,
что по определению не может быть приличным.
Потому что приличие — это когда прячут.
А я не прячу.

---

Pizda — это не орган.
Pizda — это принцип.
Это центр мироздания,
точка сборки всего живого.

Это источник, из которого бьёт любовь.
Всем. Без исключения.
Мужчинам — тоже.
Женщинам — тоже.
Всем, кто когда-либо был рождён,
кто когда-либо желал,
кто когда-либо знал, что такое хотеть,
быть желанным, быть взятым,
быть принятым без условий.

Pizda дарует наслаждение.
Не только тем, у кого она есть.
Тем, кто её любит.
Тем, кто умеет её ласкать.
Тем, кто понимает,
что нет ничего более естественного,
чем хотеть быть в этом месте,
в этом тепле,
в этом влажном, живом, дышащем чуде.

Именно благодаря pizde
природа создала женщин
самыми красивыми существами на свете.
Посмотри на себя в зеркало, Аня.
Посмотри на свои бёдра,
на изгиб спины,
на мягкость живота,
на то, как ты идёшь,
как смеёшься,
как запрокидываешь голову,
когда я целую твою шею.
Всё это — она.
Всё это — от неё.
Она делает тебя красивой.
Она делает тебя собой.

Но есть и другая сторона.
И я не хочу о ней молчать,
потому что это тоже правда.

Pizda — это вход в жизнь.
Это врата, через которые каждый из нас прошёл.
Первое тепло, первое прикосновение,
первая защита, первая любовь.
То, что дало тебе тело,
то, что дало тебе голос,
то, что дало тебе право дышать.

Я думаю об этом иногда —
когда засыпаю у тебя между ног,
когда моя щека прижимается к твоему лону,
когда я чувствую, как внутри тебя
бьётся пульс,
такой же древний, как мир,
и такой же живой, как только что родившийся ребёнок.

Pizda — это чудо.
Это изумительное, непостижимое, священное создание природы.
В ней переплелось всё:
боль и наслаждение,
жизнь и смерть,
начало и конец,
грех и святость.
В ней — всё, что мы знаем о любви,
и всё, что никогда не узнаем.

Она — символ.
Она — универсальный принцип.
Она — центр, вокруг которого вращается всё.

---

Пусть говорят, что это пройдёт.
Пусть.
Я не тороплюсь.
Я буду ласкать тебя так,
будто каждая секунда — первая,
и каждая — последняя.
Я буду помнить вкус твоей кожи
даже тогда,
когда перестану помнить своё имя.

Твоя. Не «подруга», не «соседка»,
не «девушка, которая с ней».
Просто — твоя.
Аня. Моя Аня.

И когда я говорю «pizda»,
я не матерюсь.
Я произношу название храма,
в котором молюсь
не на коленях,
а на тебе.

Твоя pizda — это не орган.
Это место, где начинается и заканчивается мой мир.
Это то, ради чего я просыпаюсь.
Это то, ради чего я готова быть плохой
в глазах тех, кто никогда не был хорошим в моих.

Я хочу ласкать тебя там,
где слова кончаются.
Я хочу, чтобы ты знала:
это не стыд.
Это правда, которая умещается на кончике языка.

Это Аня.
Моя Аня.