Тёплая галька

Ворона была похожа на брошенную на крыльце грязную тряпку. Егорыч сплюнул — примета была паршивая. Птица не просила помощи, она замерзала молча, распластав перебитое крыло по обледенелой доске. Егорыч не любил ворон за их вечный похоронный вид, но и оставить её здесь означало каждое утро спотыкаться об этот живой укор. Рядом с её головой лежала идеально круглая, до блеска отполированная галька, каких в местном лесу отродясь не бывало. Лесник поднял камень, ощутив его странную теплоту, потом снова посмотрел на птицу. Только сейчас он заметил, что у неё подбит один глаз, а в другом осталось только одно холодное ожидание. Егорыч вздохнул, спрятал гальку в карман и осторожно подтолкнул птицу валенком в сторону двери.
В доме сразу запахло псиной и мокрой пылью. Егорыч нашёл старую коробку, пристроил её на печке, положил ворону туда. Она вместо того, чтобы забиться в угол, вылезла из коробки на одной лапе и, хромая, обошла всю комнату по периметру. Ворона не стала есть хлеб, который лесник размочил в блюдце, проковыляла мимо и вдруг замерла перед зеркалом в прихожей, начала издавать сухой, ритмичный стук, будто кто-то быстро печатает на старой машинке.
– Кыш, пернатая, чего застрекотала? – недовольно буркнул Егорыч. Он нащупал в кармане ту самую гальку, вытащил её, но оставил в ладони. Галька была неестественно тёплой, почти горячей. В свете керосинки камень казался полупрозрачным. На нём отчётливо проступила тонкая красная линия, похожая на кровеносный сосуд. Стук, который издавала птица – этот сухой, механический ритм, - начал замедляться, меняться, обретая пугающую вязкость. Лесник положил камень на стол, и ворона тут же замолчала. Она повернула голову на 180 градусов, посмотрела на Егорыча своим единственным здоровым глазом.
Егорыч хотел было обернуться, замахнуться тряпкой, но оцепенение сковало мышцы. Воздух в избе вдруг застыл, став плотным и едким, как перед грозой. Лесник почувствовал, как тепло от гальки на столе начинает растекаться по дереву, проникая в его ладонь и выше, доходя до самого сердца.
Птица подалась вперед, её зоб судорожно заходил ходуном. Она широко раскрыла клюв, но вместо привычного карканья из глубины её чёрного нутра вырвался сухой, костяной треск.
— Тт-р-р-р... — ворона резко клацнула клювом, как затвором ружья.
Егорыч замер. Птица предприняла вторую попытку, и на этот раз звук был мягче, влажнее:
— Тт-р-р-ай-йа...
Это не было человеческой речью. Скорее, это было похоже на звук ломающегося тонкого льда, перемешанный с шелестом сухой листвы, но в этом рваном рокоте Егорыч безошибочно узнал имя жены. В этом звуке ему почудился не просто зов, а хруст той самой ветки под её ногой тридцать лет назад. Он вспомнил, как не обернулся тогда на опушке, бросив случайное, злое слово вслед уходящей Тае. Ждал, что она ответит. Но когда тишина затянулась и он, внезапно похолодев, обернулся — позади была только пустая просека.
Егорыч перевел взгляд на зеркало. В его мутной глубине стоял старик, лицо которого было похоже на сухую древесную кору. Но зеркало вдруг стало казаться глубже, чем стена, на которой оно висело. Егорычу почудилось, что за его плечом в отражении стоит кто-то, кто тридцать лет не может сделать вдох.
 – Тая… Тая…прости, – старик не узнал свой голос.
В избе стало неестественно тихо. Красная жилка на гальке пульсировала так часто, что Егорычу казалось — он слышит под своей ладонью чужое, загнанное сердцебиение. Камень будто стянул к себе весь воздух избы, сжав комнату до размеров стола. Старик медленно поднял руку. Пальцы зависли над галькой. Одно движение — и он сгребёт этот камень в кулак, признает эту тяжесть своей, лишь бы не оставаться одному в пустом доме с этой разъедающей нутро тишиной.
Егорыч посмотрел в зеркало снова — и на мгновение ему показалось, что стекло подернулось изморозью, из-под которой на него смотрят с бесконечной, смертельной усталостью. Он посмотрел на свои дрожащие пальцы, потом — в эту затянутую туманом пустоту в зеркале, и резко, наотмашь, щелкнул по камню, придавая ему последнее ускорение.
Галька бесшумно соскользнула со столешницы, но звука падения не последовало. На мгновение у лесника перехватило дыхание. Он схватился за грудь, кое-как добрался до окна и распахнул его…
В избе вдруг стало легко, словно из груди Егорыча вытащили застрявший там ржавый гвоздь. Ворона вскинула голову, её единственный глаз вспыхнул ясным, живым блеском. Она не взлетела — она просто растворилась в полосе лунного света, будто её там никогда и не было.
Егорыч опустился на лавку, чувствуя, как из плеч уходит многолетняя ломота. На пустой столешнице осталось темное влажное пятнышко. Оно быстро впитывалось в дерево, исчезая на глазах. Старик подошел к окну и прижал ладонь к холодному стеклу. Снаружи, в глубине сосен, кто-то невидимый легко и свободно прокричал на весь лес.