Рецензия на роман Э. Тополя Красный газ

Роман Эдуарда Тополя «Красный газ» был опубликован в 1984 г.  Это не только политический детектив о далёком Севере, но и размышление о том, как сама система порождает людей, которые начинают действовать против неё, иногда во имя справедливости, а иногда во имя иллюзии справедливости.

В Уренгой приезжает следователь Анна Ковина расследовать убийства крупных местных шишек.  Должно состояться «события века», пуск газопровода «Сибирь – Западная Европа». И эти убийства как кость в горле у местного начальства и КГБ.
Местная милиция убеждена, что происшедшее дело рук заключенных, сбежавших из лагеря строгого режима. Однако  Анна Ковина, которой поручено это дело, приходит к совершенно иным выводам...
Постепенно становится ясно что убийца не просто преступник. Его цели — наказание тех, кого он считает виновными.

****

– Я – Худя Вэнокан, – донеслось по нашей рации. – Пять лет назад Розанов, Хотько, Воропаев и Шерц убили мою сестру. Я поклялся тогда, что стану следователем и буду судить их показательным судом. Я был мальчишкой, однако, провинциальным комсомольцем из Заполярья, я верил в ваши лозунги и в вашу советскую законность… – Худя говорил спокойным, ровным голосом, как будто диктовал свое завещание… – Но пять лет в Московском университете и практика в ваших русских судах показали мне, что такое ваша советская законность....

...Но вы отняли у нас, ненцев, все – и реки, и землю, и небо, и даже подземный газ. Вы убили нас, вы убили мой народ и при этом, однако, развели, как в питомнике, несколько сотен «показательных» ненцев. И я попал в их число, однако! Как же! Первый ненец – следователь уголовного розыска! Свой, дрессированный, ненец, однако, правда? Нет, неправда, однако! Лебедь ждет весны! Я мстил за свою сестру, но я думал при этом о своей дочке, которая через десять лет попадет в руки к вашим хотько, воропаевым и розановым. Как попала Окка, как попала моя жена, и Аюни Ладукай, и еще сотни...

****

По мере развития сюжета книги становится очевидным,  что его путь личной мести ведёт не к справедливости, а к постепенному внутреннему разрушению.  И насилие не очищает, а само себя воспроизводит, становясь причиной нового насилия.

****

– Когда человека прижимают к стене, даже трус начинает кусаться, однако. Мой народ прижали к стене, вы прижали, русские. И он сделал из меня Ваули Пиеттомина. И теперь я знаю, что смерть того мальчишки, который взорвал ваш бронетранспортер, – на моей совести. И ненецкие парни, которых ваши летчики расстреляли с вертолетов, – на моей совести. Даже хулиганство подростков в интернате – на моей совести, Аня! Я вызвал это восстание. Я один. Конечно, мы не можем победить...
...Ты помнишь, Анна, я рассказывал тебе об океанской чайке…
– …Чайки сами выбирают себе смерть. И я – тоже. Прощай, Аня. И пожалуйста, уезжай в Россию…

****

Почему власть боится таких людей. Это одна из сюжетных линий романа, хотя и не проговаривается напрямую. Такие фигуры опасны не только потому, что они нарушают закон. Они опасны потому, что возникают как ответ на реальные проблемы системы, показывая её слабые места. Их действия нелогичны и вне привычных механизмов контроля. Они апеллируют не к закону, а к идее «высшей справедливости».

****

– Но мой народ понял меня не так, как я хотел. Он сделал из меня нового Ваули Пиеттомина, хотя еще никто не знает из ненцев, что новый Ваули Пиеттомин – это простой Худя Вэнокан. Но я, я знаю – это важно, однако…
...«нут и шар, клянусь медведем, вижу зарево пожаров…». Я вижу зарево пожаров, и вы его сейчас тоже увидите. Вы не получите газ Ямала. Этого хотели те парни, которых вы расстреляли в тундре. И я, Худя Вэнокан, сделаю то, что должен сделать!...

****


И парадокс истории наблюдается в том, что система сама создаёт условия для появления таких людей, но затем вынуждена сама же с ними бороться.
Роман «Красный газ» — это не оправдание мстителей и не их осуждение их в лоб.
Это предупреждение, что система может породить протест вне себя.
И протест может опереться на "высшую правду".
Но если он переходит в насилие, он разрушает и человека, и саму идею "высшей справедливости".
И в этом смысле роман звучит сегодня так же остро, как и в момент написания.