Монастырские истории. Молитва с прилежанием

Первое время все двадцать сестёр жили в одной — и, в общем-то, единственной — келье. Дом был большой: в одной половине помещались кухня, трапезная и посудомоечная, а во второй жили все вместе. Койки стояли плотно, с узкими проходами между ними. Единственную печь топил батюшка, чья келья тоже находилась на этой половине. Разбивая угли кочергой, он каждый раз объяснял сёстрам премудрости этого дела:

— Запомните: угли должны быть без синих огоньков, могут быть красными, но слегка потемневшими сверху. И задвижку по мере угасания огня нужно прикрывать, чтобы тепло в трубу не уходило. А через пятнадцать минут после закрытия задвижки откройте её на пару секунд — пусть остаточный угар выйдет.

Печка была без дверцы, в виде камина. Долго привыкали к тому, что после протопки туда уже ничего нельзя бросать: запах палёного мусора расплывался по келье и не выветривался часами. Теперь у каждой — своя келья и своя печка. И если в общем помещении пахнет палёной курицей, это верный признак, что в Пустынь недавно приехали гости.

Первая зима выдалась особенно студёной — может, так казалось от непривычки. Сёстры утеплялись на ночь, накрываясь поверх одеял шубами и пальто. Днём тоже было удобно: присел на кровать — и накинул что-нибудь тёплое. Батюшку вид двадцати коек, укрытых шубами, очень огорчал, и он требовал убрать «это безобразие». Послушницы с великим сожалением прятали свои «теплушки» под кровати — шкафов и полок тогда ещё не было.

Особо теплолюбивые сестры жались к печи. Однажды та, чья койка стояла напротив топки, прилегла, вытянув ноги в валенках поближе к огню. Над ними поднялся дымок, запахло палёным.

— Смотри, валенки горят! — зашептали сёстры.

— Да нет, они влажные. Это пар, — отмахнулась она.

Так и прожгла свои единственные валенки, думая, что сушит их.

Через год после того, как сгорел первый храм, в этой же общей келье устроили домовую церковь. Кровати убрали, соорудив вдоль стен двухъярусные полати. Чтобы уместилось больше спальных мест, ячейки сделали недлинными. Бывало, проснёшься утром — под головой подушка, а рядом ноги соседки. На втором ярусе селились самые шустрые: прыг туда, прыг сюда — лишь бы не наступить на ту, что внизу. Позже повесили индивидуальные шторки, чтобы можно было затвориться в своей «клети». Хотя бы условно — ведь в любой момент шторку могли отдернуть со срочным вопросом.

Единственная в келье форточка стала предметом борьбы между любителями свежего воздуха и теми, кто боялся сквозняков. Споры не утихали до самого последнего дня, пока корпус не начали перестраивать.

Со временем к дому прирубили бревенчатую пристройку, где устроили нынешний домовый храм. В день, когда батюшка объявил, что служить теперь будут в новом храме, сёстры не слишком обрадовались. Они привыкли: идёт служба — и ты вроде бы в храме, а сидишь на своих полатях — вроде бы и дома.

Один иеромонах, погостив у нас, потом рассказывал в своём монастыре:

— Представляете, они там молятся на кроватях!