Золотое сечение

Часть 1. Чужой среди своих
Дождливый вторник начался для детектива Алисы Ветровой с трупа. Нет, не в прямом смысле — труп был в морге, куда ее вызвали в семь утра. Но к девяти, когда она вернулась в отдел, чтобы выпить свой первый кофе и наконец-то переодеть мокрые туфли, в ее кабинете уже сидел он.
— Ветрова, знакомься, — полковник Ступников стоял в дверях с выражением лица человека, который только что подписал чей-то смертный приговор. Ее смертный. — Хованский Савва Андреевич. Прикреплен к нам как переводчик по делу «Азиат-Строй». Будешь вводить в курс.
Алиса замерла на пороге.
Мужчина, сидящий в ее кресле — в ее кресле, которое она регулировала под свою спину три года, — развалился с видом хозяина жизни. Дорогой темно-синий пиджак сидел на широких плечах как влитой, светло-серая водолазка облегала спортивный торс, а замшевые броги — замшевые! в такую погоду! — он небрежно поставил на угол ее стола, рядом с папкой с грифом «секретно».
— Детектив Ветрова? — Он поднялся во весь свой высокий рост и улыбнулся. Улыбка была открытой, мальчишеской, с легкой самоиронией. Такие улыбки обычно означали: «Я свой парень, я вам понравлюсь». Алиса ненавидела такие улыбки. — Савва. Очень приятно. Полковник сказал, дело сложное. Люблю сложности.
Он протянул руку. Алиса посмотрела на его широкую ладонь с длинными пальцами — пианиста, хирурга, или, как в его случае, человека, который привык брать свое без спроса.
— Во-первых, — сказала она, проходя мимо него к столу и демонстративно обходя рукопожатие, — мое кресло. Во-вторых, ноги с моего стола. В-третьих, я не говорила, что мне нужен переводчик. У меня есть Смирнова.
— Смирнова в декрете, — напомнил Ступников, благоразумно ретировался к выходу.
— Вот именно, — Савва опустил ноги, но не смущенно, а спокойно, как человек, который просто констатирует факт: «ваши правила мне не указ, но я пока поиграю». — Смирнова будет кормить ребенка, а я буду кормить вас информацией. У меня три языка, детектив, и опыт работы с восточными партнерами. Вы без меня там утонете в иерархии и «сохранении лица».
Алиса медленно сняла промокший плащ, повесила его на вешалку, поправила безупречно отутюженную белую рубашку, села на стул для посетителей — единственный свободный стул в кабинете, потому что ее кресло все еще было занято, — и только тогда подняла на него глаза.
Зеленые, с янтарно-золотистым ободком вокруг зрачка. В тусклом свете утренней лампы они светились холодным, спокойным огнем.
— Послушайте меня внимательно, Савва Андреевич, — голос был тихим, вкрадчивым, тем голосом, которым она загоняла в угол самых отпетых мошенников. — Вы здесь — инструмент. Словарь с ногами. Вы переводите то, что я скажу, и переводите то, что говорят они. Вы не анализируете, не строите версии, не лезете с инициативами. Вы — микрофон. Микрофоны я не спрашиваю, умеют ли они готовить утку по-пекински, и мне не интересно, где они спят и с кем.
Савва слушал, откинувшись в ее кресле. К его чести, он не перебил. А когда она закончила, его серые глаза сузились в веселой, чуть наглой усмешке.
— Ветрова, — протянул он, растягивая ее фамилию так, словно пробовал на вкус. — А вы всегда такая гостеприимная, или только с теми, кто пришел вам помочь?
— Вы не поняли. Я не...
— Я все понял, — он поднялся, обошел стол и сел на стул для посетителей — напротив нее, уступая ей ее кресло обратно. Жест был неожиданным. — Микрофон так микрофон. Но микрофон, между прочим, может быть с шумоподавлением. Когда китайский бизнесмен скажет вам «да», а на самом деле будет иметь в виду «нет, но я не могу вам этого сказать, потому что вы женщина и вы русская, и вообще вы меня утомили», вы об этом узнаете. Потому что я переведу не слова, а смысл. А смысл — это мое дело.
Алиса сжала челюсти. Он был прав, и это бесило вдвойне.
— Приступаем, — бросила она, раскрывая папку. — Материалы дела. У вас три часа.
Савва взял папку, но перед этим наклонился, заглянул ей в лицо.
— Слушайте, а что у вас с глазами? Золотой ободок. Это генетика? Или линзы?
— Это не ваше дело, — отрезала она.
— Просто красиво, — пожал плечами Савва и уткнулся в документы.
Алиса смотрела, как он читает. Русые волосы, короткая стрижка, четкая линия скул. Спортивные плечи, обтянутые дорогой водолазкой. Ухоженные руки. Внешность, которой он явно пользовался как пропуском в мир, где все ему улыбаются. Она знала таких. Легкие, уверенные, привыкшие брать от жизни все и не нести ответственности. Ее отец, полковник Ветров, говорил про таких: «красив, как бог, и бесполезен, как икона».
Она ошиблась в нем через три часа.
Когда они вышли в коридор, чтобы идти на совещание, Савва остановился у стола секретарши.
— Зое Павловне, привет — сказал он женщине за пятьдесят с идеальной укладкой и скромным маникюром. — Вы сегодня просто сияете. Новая стрижка?
Зоя Павловна, которая обычно отвечала посетителям ледяным «вам к кому?», зарделась как школьница.
— Савва Андреевич, вы заметили? А я думала, никто не заметит...
— Как такое не заметить? — он склонился к ней, доверительно понизив голос. — Вам идет. Лет на десять моложе. Я бы на вашем месте еще и цвет волос чуть теплее сделал, карамельный оттенок, под глаза. Но это я так, мужское непрошеное мнение.
Зоя Павловна засмеялась, поправляя волосы. Алиса, наблюдавшая эту сцену, почувствовала, как у нее начинает дергаться глаз.
— Хованский, — процедила она, когда они отошли. — Мы на работу пришли.
— А я на что трачу время? — искренне удивился он. — Я сделал женщине приятно. Это занимает тридцать секунд и повышает лояльность персонала на сто процентов. Вы бы знали, сколько мне потом секретарша подкинет нужной информации.
— Вы манипулятор.
— Я дипломат.
Они вошли в актовый зал, где уже собрались оперативники. Савва прошел вперед, и Алиса с ужасом увидела, как он здоровается с каждым. Не кивком, не сухим «здрасьте», а по-человечески. Капитану Кравченко он пожал руку, лейтенанту Семеновой сказал: «Ольга Николаевна, вы сегодня в этом жакете — просто картинка», а пожилой уборщице тете Гале, которая выносила мусорное ведро, галантно придержал дверь и сообщил, что «таких красивых женщин рано утром не пускают работать, им положено отдыхать».
Тетя Галя, которая терпеть не могла всех, кто ставил грязные ботинки на вымытый пол, истекла слезами умиления.
— Ой, батюшки, какой кавалер!
Алиса села за свой стол, разложила бумаги и почувствовала, как к горлу подступает тошнота. Это не была ревность. Это было органическое отторжение. Она строит свою карьеру четырнадцать лет, ее уважают за острый ум и железную логику, а этот… этот павлин приходит, улыбается, говорит женщинам комплименты — и весь отдел уже готов носить его на руках.
— Нравится? — спросил Савва, садясь рядом. — У вас лицо, как будто вы лимон съели.
— Мне все равно, — сказала Алиса, не поднимая головы. — Просто я не понимаю, зачем вы тратите время на этот цирк. Мы здесь не для того, чтобы нравиться.
— А для чего?
— Работать.
— Ветрова, — он откинулся на стуле, глядя на нее с непонятным выражением. — Вы знаете, почему я стал преподавателем, а не переводчиком в какой-нибудь международной корпорации?
— Мне плевать.
— Потому что корпорации — это стерильно. А мне нужны живые люди. — Он обвел рукой зал. — Я хочу их чувствовать. Понимать, что движет каждым. Кравченко злой, потому что у него жена родила третьего, а он не может вырваться в роддом. Семенова красится ярче обычного — значит, у нее свидание после работы. Тетя Галя носит ортопедические стельки, но улыбается, когда ей говорят комплименты. Это все — информация. Вы работаете с цифрами и фактами, а я работаю с людьми. И поверьте, детектив, преступление часто кроется не в выписках из банка, а в том, почему человек врет, когда отвечает на вопрос о погоде.
Алиса подняла на него глаза. В ее взгляде не было интереса. Была холодная, выверенная неприязнь.
— Вы закончили лекцию по психологии? Потому что у нас совещание начинается.
Савва усмехнулся и кивнул.
— Закончил. Приступаем, начальник.
Часть 2. Профессиональная неприязнь
Следующие две недели были адом.
Алиса привыкла работать в тишине. Она любила, когда в кабинете слышен только шелест бумаг, стук клавиш и ее собственное дыхание. Она мыслила структурами, выстраивала логические цепочки, и любое отвлечение было подобно удару молотка по хрупкому механизму.
Савва был одним сплошным отвлечением.
Он постоянно двигался. Вставал, прохаживался по кабинету, рассматривал ее книги, трогал бумаги, комментировал. Он пил кофе — много, и аромат заливал помещение, смешиваясь с запахом его парфюма, цитрусовым и горьковатым, как апельсиновая корка.
— Вы не можете сидеть на месте? — рявкнула она на пятый день, когда он встал в третий раз за час.
— Не могу, — спокойно ответил Савва, подходя к окну. — Мне нужно движение. У вас здесь как в склепе. Вы хоть окно открываете?
— Мне комфортно.
— Вам комфортно в гробу, Ветрова. Вы себя видели? Вы как будто готовитесь к канонизации. Все разложено по полочкам, все по правилам. Даже ногти — и те подстрижены под линеечку и покрыты прозрачным лаком.
Алиса опустила взгляд на свои руки. Короткие, ухоженные ногти красивой формы, покрытые бесцветным покрытием. Она гордилась своей аккуратностью.
— А вы, значит, предпочитаете, когда женщины красятся в кислотные цвета? — спросила она ядовито.
— Я предпочитаю, когда женщина — женщина, — он повернулся к ней, прислонившись к подоконнику. — Когда она живая. Когда она смеется, злится, краснеет. А вы... вы как зашифрованное сообщение. Интересно, но непонятно.
— Меня не нужно понимать. Меня нужно терпеть.
— Терпеть такую женщину? — Он покачал головой. — Это преступление, Ветрова. Вы красивая. У вас лицо с характером, глаза невероятные, ресницы длинные. Вы могли бы...
— Замолчите, — голос Алисы стал металлическим. Она встала, опершись руками о стол, и посмотрела на него сверху вниз. — Вы. Меня. Бесите. Вы пришли сюда не как переводчик, а как петух на насест. Вам нужно, чтобы все женщины вокруг вас млели? Секретарша, уборщица, лейтенант Семенова — вы всех обработали. Теперь до меня очередь дошла?
Савва медленно выпрямился. Его серые глаза потемнели.
— Вы думаете, я с вами флиртую?
— А что это, по-вашему?
— Это попытка понять, почему такой ценный специалист, как вы, Ветрова, строит вокруг себя крепость, в которую никого не пускает. Я комплименты делаю не потому, что хочу в постель. Я их делаю, потому что это правда. Вы красивая. Вы умная. Вы лучший детектив в этом отделе, и вы при этом абсолютно, до жути одиноки. Я это вижу, потому что я умею видеть людей. А вы видите только свои бумажки.
В кабинете повисла тишина. Алиса чувствовала, как кровь приливает к щекам. Она не краснела никогда. Никогда. А сейчас предательское тепло разливалось по скулам, и она ненавидела его за это.
— Вы не имеете права — сказала она тихо. — Вы не знаете меня. Вы ничего обо мне не знаете.
— Я знаю, что вы спите по четыре часа в сутки. Я знаю, что вы не завтракаете, потому что в вашем столе нет ничего, кроме растворимого кофе и сухого печенья. Я знаю, что у вас нет кольца на пальце, нет фотографий на столе и нет ни одного растения в кабинете, потому что вы боитесь, что оно завянет, а вы этого не заметите. Я знаю, что вы красите губы бледно-розовой помадой, хотя вам бы шла красная. Я знаю, что вы носите рубашки с длинным рукавом, чтобы никто не видел ваши руки, а у них красивая форма. Я знаю, что вы боитесь, Ветрова. Не преступников — себя. Живой.
— Вон, — сказала Алиса.
— Что?
— Вон из моего кабинета. Немедленно.
Он посмотрел на нее долгим взглядом. Взял свой пиджак, висевший на стуле, надел. У двери обернулся.
— Я не враг вам, Ветрова.
— Вы мне никто.
— Это да. — Он кивнул, и в его глазах мелькнуло что-то, похожее на уважение. — Но я вам понадоблюсь. На переговорах с китайской стороной вы без меня провалитесь. Они не будут иметь дело с женщиной-детективом, если рядом не будет мужчины, который говорит на их языке и понимает их культуру. Это не мое желание, это реальность. Так что я буду рядом. И вы это переживете.
Он вышел. Алиса осталась одна, дрожащими руками открыла папку и поняла, что не видит ни одной цифры.
Перед глазами стояли его серые глаза, и она ненавидела его так, как не ненавидела никого за последние десять лет.
Часть 3. Переговоры
Савва оказался прав. И это было хуже всего.
Переговоры с делегацией «Хуася Групп» проходили в конференц-зале управления. Алиса пришла в своем лучшем костюме — темно-сером, строгом, с юбкой-карандаш, который она носила только в суд. Волосы идеально зачесаны, помада бледно-розовая, ногти прозрачные. Она выглядела как олицетворение закона.
Глава делегации, господин Чэнь, поздоровался с ней коротким кивком — и перевел взгляд на Савву, который вошел следом в своем твидовом пиджаке, с легкой улыбкой и протянутой рукой.
— Чэнь сяньшэн, очень рад. Савва. Мы с вами пересекались на конференции в Шанхае три года назад, помните? Вы тогда выступали с докладом о логистике...
Господин Чэнь оживился. Они обменялись несколькими фразами на китайском, и Алиса, не понимая ни слова, чувствовала, как почва уходит из-под ног. Она — главная на этих переговорах — превратилась в статиста.
— Переводите, — процедила она, когда Савва сел рядом.
— Он говорит, что рад видеть знакомое лицо, — шепнул Савва. — И спрашивает, почему русская сторона прислала женщину для обсуждения таких серьезных вопросов.
— Что вы ему ответили?
— Сказал, что вы лучший специалист по экономическим преступлениям в округе, и что, если бы они прислали кого-то рангом пониже, вы бы их просто съели на завтрак.
Алиса резко повернулась к нему.
— Вы не имели права!
— Имел, — спокойно ответил Савва. — Потому что сейчас они смотрят на меня, а слушают вас. Я создаю вам авторитет. Не мешайте.
Он улыбнулся господину Чэню, что-то сказал по-китайски, и делегация засмеялась. Алиса почувствовала себя дрессированной обезьянкой, которую вывезли на арену и забыли выпустить из клетки.
— Теперь ваша очередь — сказал Савва, касаясь ее локтя. — Говорите. Я переведу.
Она говорила. О фактах, о цифрах, о нарушениях, о поддельных контрактах. Савва переводил, и она слышала в его голосе интонации, которых не было в ее речи — смягчающие, объясняющие, где-то даже извиняющиеся. Он переводил не слова, он переводил культуру. Когда Алиса говорила жестко и прямо, он превращал это в форму, приемлемую для восточного собеседника.
Когда переговоры закончились, и делегация удалилась, Алиса сидела, сжимая ручку так, что побелели костяшки.
— Ну? — спросил Савва, откидываясь на стуле.
— Я ничего не поняла, — призналась она глухо.
— Вы поняли главное. Они согласились сотрудничать. Через неделю у нас будут все документы на Топоркова.
— Я не про это. Я про то, что вы делали. Вы меняли мои слова.
— Я их адаптировал. Вы сказали: «Ваши действия попадают под статью 159 УК РФ». Это звучит как приговор. Я сказал: «Моя коллега обращает внимание, что существуют юридические аспекты, которые могут быть истолкованы не в вашу пользу, если мы не придем к взаимопониманию». Смысл тот же. Но второй вариант не заставляет китайского бизнесмена терять лицо, а значит, не закрывает дверь для дальнейшего диалога.
— Вы должны были переводить дословно.
— Если бы я переводил дословно, они бы встали и ушли через пять минут. Вы бы этого хотели?
Алиса промолчала. Она знала, что он прав, и эта правда была горькой, как полынь.
— Вы меня подставили — сказала она. — Вы сделали так, что я выглядела беспомощной.
— Я сделал так, что вы выглядели умной, — поправил Савва. — Потому что умный человек знает, когда нужно говорить, а когда — довериться тому, кто говорит на языке собеседника. Вы справились блестяще, Ветрова. Они вас уважают.
— Они даже не смотрели в мою сторону.
— Они смотрели. Но вы не заметили, потому что слишком злились на меня. — Он повернулся к ней, и его лицо было серьезным. — Уберите свою гордость. Я не враг. Я — инструмент. Как вы и хотели. Только инструмент, который знает, как им пользоваться.
Алиса встала, собрала бумаги, не глядя на него.
— Вы манипулятор, Хованский.
— Я дипломат, Ветрова. И я, кажется, единственный человек в этом здании, который говорит вам правду. Вам это не нравится. Но вы это переварите.
Она вышла, не оборачиваясь. Но по дороге в кабинет слышала, как он остановился у стола Зои Павловны и сказал:
— Зоечка, дорогая, вы меня спасайте. Детектив Ветрова меня сегодня убьет. Принесете мне чаю, когда она успокоится?
Зоя Павловна засмеялась. Алиса сжала папку так, что хрустнула бумага.
Часть 4. Точка кипения
К концу третьей недели напряжение достигло критической отметки.
Алиса не спала уже двое суток — проверяла цепочку контрактов, выстраивала схему движения средств. Топорков был хитер, но она чувствовала, что упускает что-то важное, какую-то деталь, которая лежит на поверхности и не дается в руки.
Савва, как назло, в эти дни был особенно невыносим.
Он приносил ей еду. Каждый день. Ставил на край стола контейнеры с чем-то, от чего пахло так, что у Алисы сводило желудок, но она не прикасалась.
— Ешь, — командовал он.
— Не мешай.
— Ты уже третьи сутки на кофе. У тебя руки трясутся.
— Не твое дело.
— Мое, потому что если ты рухнешь, дело повиснет, а я не хочу торчать в этом отделе вечность.
— Тогда иди. Никто тебя не держит.
— Не пойду. — Он усаживался в кресло для посетителей, закидывал ногу на ногу и смотрел, как она работает. Этот взгляд — спокойный, изучающий — бесил ее до скрежета зубовного.
Она начала замечать его везде. В коридоре, где он останавливался поболтать с опером Кравченко, который теперь называл его «Савва, братан». В курилке, где он курил тонкие сигареты и смеялся с водителями. В столовой, где он сидел за одним столом с уборщицами и рассказывал им про свои путешествия, и тетя Галя слушала его с открытым ртом.
— Он такой душевный — сказала Зоя Павловна, когда Алиса проходила мимо секретарского стола. — Вы только посмотрите, какой мужчина! И не женат, представляете? Говорит, ему свобода нужна. А я считаю, просто свою женщину не встретил.
Алиса ничего не ответила. Но в ее груди что-то сжалось — не ревность, нет, просто раздражение. С ним все женщины становились дурочками. Даже умная Зоя Павловна, которая двадцать лет отработала в уголовном розыске и прошла огонь и воду, сейчас млела, как девочка-подросток.
В тот вечер случилось неизбежное.
Они остались в кабинете вдвоем. Алиса разбирала вещдоки, Савва переводил китайские документы. На часах было одиннадцать ночи. Дождь за окном лил как из ведра, и Алиса с ужасом понимала, что ей снова придется ехать на другой конец города в пустом ночном метро.
— Ты не найдешь, — вдруг сказал Савва.
— Что?
— Ты ищешь не там. Ты проверяешь контракты, счета, выписки. А ключ — в людях. Топорков — гурман. Он не будет хранить важную информацию в офисе. Он будет хранить ее там, где он чувствует себя в безопасности. Где он наслаждается.
— И где же, по-твоему?
— Ресторан. «Сырный погребок» на Мясницкой. У него там есть личный кабинет, который арендован на имя его повара. Я проверил. Там он встречается с поставщиками. И там же, я уверен, хранит флэшки с двойной бухгалтерией.
Алиса подняла голову. Они смотрели друг на друга через стол.
— Откуда ты знаешь про ресторан?
— Он ведет кулинарный блог. Под псевдонимом. Думал, что никто не найдет. Но я собираю рецепты, Ветрова. Это мое хобби. И когда человек выкладывает рецепт ризотто с белым трюфелем и подписывает его «мой любимый ужин в «Сырном погребке», я это вижу.
Алиса медленно встала.
— Ты следил за ним?
— Я анализировал открытые источники.
— Без моего ведома?
— Ты бы не разрешила. Ты считаешь, что все должно быть по инструкции. Но преступники не читают инструкции, Ветрова. Они живут. Едят, пьют, трахаются, радуются жизни. А ты сидишь в своем кабинете, в своей броне, и ждешь, что истина сама приползет к твоим ногам. Не приползет.
Она обошла стол и оказалась рядом с ним. Ближе, чем когда-либо.
— Ты переходишь границы, Хованский.
— Твои границы? — Он тоже встал. Высокий, широкий, он нависал над ней, но в его глазах не было угрозы. Была усталость и какая-то странная нежность. — Ветрова, твои границы — это Берлинская стена. Ты построила ее вокруг себя, чтобы никто не мог до тебя достучаться. Но стены, знаешь ли, имеют свойство рушиться.
— Не рухнут.
— Уже рушатся. — Он сделал шаг вперед, и Алиса инстинктивно отступила, упершись спиной в стеллаж. — Ты злишься на меня, потому что я вижу тебя. Настоящую. Ту, которая красит губы бледно-розовой помадой, хотя ей идет красная. Ту, которая носит длинные рукава, потому что стесняется своих худых запястий. Ту, которая спит по четыре часа, потому что боится, что в одиночестве ей приснится кошмар. Я вижу тебя. И это тебя бесит.
— Отойди, — голос Алисы сел.
— Отойду. — Он сделал шаг назад. — Но сначала скажу. Ты мне нравишься, Ветрова. Не как детектив. Как женщина. И я не собираюсь с этим ничего делать, потому что ты меня сейчас пошлешь в таком направлении, откуда я не вернусь. Но я хочу, чтобы ты знала. Потому что я не умею врать.
Он взял свой пиджак и вышел.
Алиса осталась стоять, прижимаясь спиной к книгам, и чувствовала, как ее колотит мелкая дрожь. Она не понимала, что это — гнев, страх или то, чего она боялась больше всего.
---
Часть 5. Обстоятельства непреодолимой силы
Обыск в «Сырном погребке» прошел успешно. Флэшка была найдена в сейфе за картиной, как и говорил Савва. Топоркова взяли на следующий день в аэропорту, когда он пытался улететь в Дубай.
Дело было закрыто. Савва больше не был нужен как переводчик.
Алиса думала, что он исчезнет. Уйдет в свой университет, к своим студенткам, к своим путешествиям и рецептам. Забудет про нее, как забывал про всех женщин до.
Он не ушел.
Он появлялся в отделе каждый день. Помогал Семеновой с переводами, возился с документами для Кравченко, приносил тете Гале пирожные из дорогой кондитерской и называл ее «Глафира Семеновна», отчего старушка кокетливо поправляла косынку.
К Алисе он не подходил. Но она чувствовала его взгляд. Он смотрел на нее, когда она шла по коридору, когда она разговаривал по телефону, когда она пила свой вечный кофе у окна. Смотрел — и не отводил глаз.
Она терпела это три дня.
На четвертый она не выдержала.
— Чего ты хочешь? — спросила она, когда он вошел в ее кабинет с очередной порцией документов, которые можно было прислать по электронной почте.
— Чтобы ты поела — сказал он, ставя перед ней контейнер. — Ты опять худая, как щепка.
— Я не про это.
Он сел напротив, положил руки на стол. Близко. Так близко, что она могла рассмотреть шрам на его указательном пальце.
— А я про это — сказал он. — Я хочу, чтобы ты ела. Я хочу, чтобы ты спала больше четырех часов. Я хочу, чтобы ты перестала бояться быть живой. Я хочу, чтобы ты позволила мне быть рядом. Не как микрофон. Как мужчина.
— У тебя их было много — сказала Алиса, и в ее голосе прозвучало то, чего она стыдилась: уязвимость.
— Было, — не стал отрицать Савва. — Я люблю женщин. Я люблю их смех, их запах, их капризы. Я люблю, когда женщина счастлива. Но я никогда не любил женщину, которая не хотела быть счастливой. До тебя.
— Я не умею быть счастливой, — выдохнула Алиса.
— Научимся, — он взял ее руку. Худое запястье, о которое он говорил, выскользнуло из длинного рукава, и его пальцы сомкнулись вокруг косточки. — Вместе. Я умею готовить, ты умеешь раскрывать преступления. И то и другое требует терпения, Ветрова. Я готов подождать.
— А если я не оттаю?
— Тогда буду греть.
Алиса посмотрела на его руку, обхватившую ее запястье. Теплую, уверенную, сильную.
— Ты меня бесишь — сказала она.
— Знаю.
— Ты невыносим.
— Знаю.
— Ты строишь из себя дипломата, а на самом деле просто напористый хам.
— Это я тоже знаю. — Он усмехнулся. — Ты еще что-нибудь скажешь? Или мы наконец пообедаем?
Алиса перевела взгляд на контейнер. Внутри что-то аппетитно пахло, и ее пустой желудок предательски заурчал.
— Что там? — спросила она.
— Суп том-ям. Мой фирменный. И рис с овощами. И чай имбирный. Если ты, конечно, соблаговолишь.
— Я не люблю том-ям.
— Ты его не пробовала.
— Откуда ты знаешь?
— Потому что, если бы ты его пробовала, ты бы его любила. Так устроен мир. Вкусная еда нравится всем, кто не боится жить.
Алиса хотела сказать что-то колкое, но вместо этого взяла контейнер, открыла крышку и вдохнула аромат лимонной травы, кокосового молока и имбиря.
— Ты ведешь себя так, будто мы уже пара — сказала она.
— А мы разве нет?
— Нет.
— Тогда что мы делаем?
— Я ем твой суп.
— Это первый шаг.
Она подняла на него глаза. Зеленые, с золотым ободком, в которых больше не было льда. Было что-то новое, пугающее и манящее.
— Если ты мне снова скажешь, что мне идет красная помада, я вылью суп тебе на голову.
— Идет, — сказал он, улыбаясь. — Но я промолчу.
Она поела. Он сидел напротив, смотрел и молчал. И впервые за долгое время Алиса Ветрова чувствовала себя не детективом, не женщиной-броней, не одиноким человеком в крепости.
Она чувствовала себя просто женщиной, которую хотят согреть.
И это было страшнее любого преступника.
Но, возможно, именно это она и искала все эти годы.