4. Крылатые качели

      Николай с досадой захлопнул крышку ноутбука. Не работалось от слова «вообще»! В окна бил апрель с его щемяще-голубым небом, птичьими трелями и ароматами треснувших берёзовых почек. А в двери кафедры то и дело совали головы студентки. Чувство «все меня хотят» постоянно сменялось чувством «я ни на что не способен». Вот такие эмоциональные качели «в юном месяце апреле», невесело усмехнулся Николай.
      «Кандидатская» никак не писалась. Хотя, казалось бы, все условия внимательный и чуткий женский коллектив петербургского ВУЗа Николаю создал: и нагрузка ассистента – аж полная ставка, девять с гаком сотен часов в год (считай, каждый день по четыре пары!), и руководство бакалаврскими ВКР общим числом семь штук. Куча свободного времени на сбор практического материала, ага?
      А ещё – не умолкающий щебет дам Бальзаковского (и Горького, с его старухой Изергиль!) возраста над ухом, вызывающие тошноту «ароматы» постоянно, каждую переменку подогреваемых в кафедральной микроволновке завтраков-обедов-ланчей (и как в них, бабищ этих, сухих, что твоя вобла, столько входит?), и студентки, студентки, студентки, которым всем «только спросить» и обязательно, почему-то, его!
      Твою дивизию!
      Крышка ноута захлопнулась с жалобным треском. Николай тут же пожалел ни в чём, собственно, не виноватую технику, а больше – своей нищенской зарплаты, которой уж точно ни на какой новый ноут, даже китайский ноу-нэйм, не хватит.
Кафедральные бабки притихли, с хищным и жадным интересом глядя на непонятно чем в такой замечательный день раздражённого «Коленьку».
      Единственный мужчина на кафедре древних языков исторического факультета уже третий год после принятия на работу оставался источником неистребимых сплетен и предметом женских интриг. И это при том, что внешними данными обладал весьма и весьма посредственными.
      Тощий, нескладный, руки слишком длинные, ноги, напротив, слишком короткие. В школе Николая дразнили «макакой» и предлагали на этих самых руках, на обезьяний манер, передвигаться. Ещё и шевелюра невнятного русого (точнее, мышиного) цвета подвела – волосы, словно дезертиры, покидали поле боя, то бишь, голову аспиранта, образовывая унизительное для мужского эго «озеро в лесу». И это – в его всего лишь двадцать шесть!
      Кафедральных выдр внешние недостатки бывшего студента, ныне – коллеги, казалось, вообще не притормаживали, а только раззадоривали. И если самые молодые – Алевтина Матвеевна (разведёнка лет сорока) и Изольда Карповна (этой вообще можно было легко дать как сорок, так и пятьдесят, и шестьдесят: говорят же, что мелкая шавка – до старости щенок!) – позволяли себе откровенно с «Коленькой» кокетничать, то остальные коллеги, надёжно-замужние и степенные (престарелые, по Коленькиному двадцатишестилетнему разумению), делали Николая центром всех женских сплетен, откровенно «шипперя» его то с одной, то со второй, то с третьей студенткой. 
      В принципе, Николай и сам был бы не против хотя бы раз, хоть одну из сплетен «оправдать» – студентки почти-столичного и достаточно престижного ВУЗа были и длинноноги, и грудасты, и с другими женскими прелестями в виде не только фигур-мордашек, но ещё и состоятельных родителей, пристроивших дочурок к интеллигентной профессии. Да только им, гладким да ладным, родителями балованным, на фиг он, очкастый аспирантик, читающий лекции по малонужной дисциплине «История древнеславянских языков», не сдался!
      Да, и снова про внешность: Коля ещё и очки с толстенными стёклами носил. Ну, чистый задрот! Вот такой ходячий стереотип!
      Но больше всех коллег-студенток-волос-внешности Николая вымораживала Ирина Августовна.
      Во-первых, тем, что, являясь заведующей кафедрой, в любой ситуации выбирала диаметрально противоположную кафедральному бабью линию поведения, намекая на свою «уникальность» – другими словами, если коллеги на Николая надышаться не могли, Августовна Коленьку унижала по полной программе.
      Во-вторых, вымораживала ещё и тем, что являлась не только начальником Николая, но и научным руководителем его совсем не пишущейся диссертации.
      Сухая и по всем статьям мерзопакостнейшая бабка с замашками Салтычихи никак не выпускала Николая на предзащиту, и доводы её были всё чаще противоречивы и абсурдны. Сегодня ей требовалось полностью переписать первую главу. Завтра – расширить этот параграф и нафиг выкинуть тот… А ещё – не было, по словам упивающейся своей над ним властью и в край обнаглевшей и запутавшейся в своих «хотелках» Августовны (Сентябрьевны, мать её!), в диссертации Николая «изюминки», которая должна была сделать его исследование «междисциплинарным», «ценным для науки» и «уникальным».
      — Вся наша современная гуманитарная «недонаука» – вторичный, по своей сути, продукт! – брюзжала Ирина Августовна. – Даже не вторичный – третичный, четвертичный! Ничего нового, ни одной оригинальной мысли и свежей струи!
      «Какой тебе «струи» надобно – это понятно!» – очень хотелось взвыть вежливо улыбающемуся и понятливо кивающему Николаю. Он же, в конце концов, древними славянскими языками занимается! Их историей! Все претензии про отсутствие новых идеи и мыслей бабка пусть повымершим славянам-лютичам, поморянам, вятичам, кривичам и иже с ними предъявляет!
      Но нет. Претензии регулярно предъявлялись именно ему, бесправному и бессловесному аспиранту Николаю.
      За два года работы под началом мучительницы-руководительницы Коленька ещё больше похудел, скукожился и на весь белый свет вконец обозлился. И на ком, спрашивается, он должен был эту свою неудовлетворённость вымещать? Правильно: на тех самых студенточках, райскими птичками порхающих по душным пыльным коридорам ВУЗа.
      Правда, была в этой разнопёрой попугайской стае и одна «серая шейка». Некто Екатерина из Мухосранска где-то на севере Карелии – притча во языцех всего исторического факультета! Бюджетница, попавшая в ВУЗ по квоте и четыре года выносившая мозг своей дотошностью то одной, то другой кафедральной бабке. Женщина-инвалид, в свои пятьдесят с хвостиком (хвост – как у анаконды, да!) вдруг решившая, что для полного комплекта проблем в этой жизни ей не хватает только заморочек с учёбой. Тётка-колясочница, прикованная к небольшой однушке в провинциальном клоповнике и общавшаяся с Николаем – научным руководителем её ВКР – исключительно посредством «энтернетов».
      Екатерина писала выпускную-квалификационную по истории древних славянских языков. А именно – по языку малоизученного, около-фэнтезийного племени с хлёстким названьицем «Чудь заволоцкая».
      «Чушь» по «чуди», как называл эту работу Коленька.
      Чудь заволоцкая долгое время считалась народностью мифической. Сказки про неё, Чудь эту чудную, встречались и в русском фольклоре, и в саамском, и в финно-угорском. Сами посудите: даже назвали народность чудаковато! То есть, буквально: «чудь» от слова «чудной», то есть «непонятный» и «чуждый». Может, и не было никакой этой Чуди вообще! Но Екатерина, апеллируя к куче источников (накопала ж где-то, инвалидка хренова!), настойчиво убеждала – уже не его, а Августовну, приказ, закрепляющий темы ВКР, ежегодно подписывавшую.
      Николай в позу встал, заупрямился, тему ВКР требовал сменить. Что это, как говорится, за чушь такая? Народа вроде как нет, так по истории какого древнего языка вы, Екатерина Батьковна, работу свою квалификационную ваять решили?
      И тут, вдруг, нате вам, как по спецзаказу той самой инвалидки-Катерины – крупнейшая археологическая находка последнего десятилетия, да всё в той же Карелии, в пешей от её, не Карелии, а инвалидки, местообитания доступности. В раскопе – языческий храм богини Еги, чудом сохранившийся деревянный идол, обвешанный ювелирными мульками, мечтой музейного работника. А ещё – берестяные грамоты с тем, что и назвали древне-саамской, то есть, чудьской речью.
      Конечно, писать об этом историческом событии начал каждый встречный-поперечный. И до уровня бакалаврских работ Чудь со своей берестой тоже быстренько скатилась. 
      Учёные пока только начали расшифровывать найденные грамоты, работа предстояла огромная, привлечения бюджетных миллионов требующая. Их ВУЗ стараниями той же докторши Августовны попал в число к кранику государственных дотаций присосавшихся. Само собой, вплотную работой над расшифровкой письменности занялись две кафедры: их «древние языки» с исторического факультета и «лингвисты» с гуманитарного.
      В самом низу этой пищевой цепочки оказались, само собой, студенты.
      Николай, задавленный грузом диссертации, а ещё – тонной бумаг по гранту и совершенно застопорившимся исследованием, про Екатерину с её ВКР в последний месяц как-то даже подзабыл. А тут, вдруг, вспомнил, что не ответил на последнее электронное письмо студентки – и полез вновь крышку ноута открывать. Ладно, раз по двум фронтам – кирдык, то, хоть, сейчас студенческие писульки этой деревенщины по диагонали просмотрит и разгромное письмо ей напишет.
      Что письмо будет именно разгромным, Коленька ни капли не сомневался: что там нового может написать инвалидка, если они тут целыми двумя кафедрами пока с мёртвой точки сдвинуться не могут?
      К текстовому вордовскому файлу прилагалось приторно-вежливое письмо Катерины.
      «Николай Дмитриевич, доброго времени суток! Посмотрите, пожалуйста, вариант практического материала для моей ВКР – кажется, мне удалось расшифровать одну из берестяных грамот, скан которой Вы так любезно предоставили! Это сказка, представляете? Текст своего авторского перевода прикрепляю ниже. С уважением, Екатерина Ёлкина, группа ИДМ-42».
      Расшифровала она, злобно фыркнул Николай. То есть, два десятка кандидатов наук и четыре доктора расшифровать смогли пока только характерные для старославянской письменности значки-пиктограммы, а она, выскочка эта безногая, прикрепляет – как там? «Авторский перевод» сказки! Ну, надо же! Какая молодец! Нобелевку в студию! И это, как его, Якубович чтоб объявил: «Аааавтомобиль!»
      Коленька бы и дальше упражнялся в сарказме, но палец по иконке текстового файла всё-таки кликнул.
      И…
      Файл оказался «битым». То есть, открылось всего несколько предложений, а дальше вместо букв кириллицы по экрану плясали какие-то иероглифы, похожие на чернильные кляксы.
      Вирус, испугался Коленька!
      Но взгляд выцепил начало первого предложения, аспирант вчитался…
Их, предложений этих, оказалось достаточно, чтобы Николай резко выпрямился на стуле, от экрана отодвинувшись, потом наоборот, согнувшись, носом в экран почти упёрся. 
      Твою дивизию! Вот же она, та самая алкаемая Августовной междисциплинарная «изюминка»!
      «Как во матушке, во сырой-земле,
      червоточина день-ночь спутала;
      день-ночь путала, с Явью Навь
      помешалася, беды сеяла…»
      «Классическая» старославянская кириллица включала сорок три буквы и сложилась на рубеже девятого и десятого веков. Здесь же, кроме таких привычных «аз», «буки» и «веди», встречалось то, что одна из студенток Николая, черноокая красавица Лиза, ехидно окрестила «куриными лапками». И инвалидке удалось каким-то образом эти «лапки» расшифровать!
      «Страх плодила та червоточина,
      Лился страх, бежал Пучай-речкою*.
      Сейды-воины мост держали там,
      Что Калиновым** кличут по;ноне».
      Да нет, не может быть. Просто игры воспалённого воображения одинокой больной тётки!
      — Николай, у Вас всё хорошо? Или что случилось? – подала голос Изольда Карповна.
      Коленька оторвал ошалевшие глаза от текста – над славянскими символами, тщательно вырезанными из скана, который он, и в самом деле, отправлял всем своим студентам-дипломникам (но не чтобы перевели, конечно, а чтобы проанализировали, просто в качестве иллюстрации к своим ВКР добавили!) читался вполне себе складный текст. Не слыша и не понимая, чего от него хотят, уставился на Изольду Карповну.
      Алевтина Матвеевна, кокетливо, как она считавшая, взбившая рукой пергидрольные кудри, Изольду в сторону ловко оттеснила, Николаю улыбнулась и подмигнула.
      — Никак, любовное письмо Коленька наш получил – весна, у студенток играй-гормон!
      Николай, не желая ни оправдываться, ни вообще разбираться, чего хотят кафедральные выдры от него на сей раз, с места подорвался, ноутбук и бумажки свои в потёртый кожаный портфель быстренько упаковал и, бросив общее «До свидания, коллеги!», под горящими бабьим любопытством взглядами за дверью скрылся.
      Нужно было время и тихое место, чтобы ещё раз письмо посмотреть. И подумать, подумать, подумать…

      ***

      Сквер, прилегающий к ВУЗу, оказался самым подходящим местом для «подумать». Николай умостил ноут на коленях, открыл два файла – «битый» инвалидки и новый, девственно-чистый. Начертил экселевскую табличку. И начал, тщательно сверяясь с целыми кусками текста в Катькином «переводе», составлять словарь выуживаемых из файла букв.
      «Так, это у нас – схоже с «добро» (буква «Д»), только перевёрнута как-то странно, будто вверх ногами. А это – конечно, «живете», буква «Ж»: странная, не на паука похожая, а на кривобокую снежинку. Догадалась Же, Дебилка!»
      Недобрые мысли крутились в захваченном азартом мозге Николая. Это ж если в диссертацию включить расшифровки этих берестяных грамот! Выдать за авторский перевод и декодер! Написать пространную справку о влиянии оседлого образа жизни Чуди заволоцкой и высоком уровне развития культуры этой древней народности на ответвление и уникализацию их языка… Тут не только с блеском можно «защититься», но и имя себе в научных кругах сделать, да ещё и, глядишь, премию какую получить! Всё же, грантовая работа, можно и через голову Августовны прыгнуть, сразу к ректору пойти, а лучше – в министерство. И адьё, унылый Истфак! Всё-таки, мечта о тёплом местечке в министерстве душу грела больше всего.
      Ах, если б только всё было так просто! Если б ему хотя бы раз в его унылой жизни повезло по-крупному!
      Листок распечатки того самого «сказочного» скана берестяной грамоты пытался вырвать из руки апрельский ветерок.
      Все буковицы расшифровать с этим «битым» файлом, конечно же, по закону подлости, не иначе, не получалось. Белыми пропусками горели на экране незаполненные пробелы.
      «Вот дура криворукая! – психанул Коленька, когда стало понятно, что ничем ему больше инвалидский файл колясочницы-Катерины не поможет. – Даже файл проверить не могла! Наверное, не только безногая, но ещё и безрукая!!!»
      Диссертационная «изюминка» Ирины Августовны, поманив павлиньим хвостом, из рук сейчас упорно ускользала.
      Придётся самому ехать, скривился от тоски аспирант.

      ***

      Адрес Карельской инвалидки нашёлся в деканате Истфака. Миловидная Лидочка, птица-секретарь, сделала вид, что поверила в путаный рассказ Николая Дмитриевича о нарушаемых дипломницей сроках, отсутствии связи и желании помочь «женщине с ограниченными возможностями» справиться с неподъёмной задачей написания ВКР.
      Ехать предстояло сначала по трассе, потом – по грунтовке, уходящей прямо в тайгу. По крайней мере, так Яндекс-карты показали лихорадочно дрожащими пальцами щёлкающему по экрану телефона Николаю.
      Всё у этой дуры через жопу – и файл нормально отправить не могла, и жилплощадь в настоящем медвежьем углу получила.
      Машина у Коленьки была – на старый «форд» помогла наскрести мама. Откладывали вдвоём, с пенсии, его зарплаты и репетиционных. Ничего, накопили. В ВУЗ Николай ездил с комфортом – когда «комфорт» с первого раза заводился. Так далеко ему ездить ещё не приходилось – но уж больно манила перспектива распрощаться с Августовной и расплеваться с кандидатской!
      «Форд» начал дурить сразу, как только Николай съехал с трассы на грунтовку. Первым перестало ловить сигнал радио – орущая «Царица» Асти захлебнулась бульканьем на высокой ноте припева. Коленька пощёлкал пальцем по кнопкам магнитолы – вместо Русского радио и даже Европы плюс эфир гудел и шипел.
      Твою дивизию! Да чтоб тебя!
      Инвалидка у аспиранта оказалась виноватой и в этом досадном недоразумении.
Иконка масла стала мигать ещё через пару километров, когда «Форд» въехал под сень вечнозелёной тайги.
      «Только не это! Только не это!» – как мантру повторял Николай, остервенело давя на педаль газа.
      Следующей светопреставление устроила иконка аккумулятора. Коленька крепко, совсем не по-преподавательски матюгнулся, слишком хорошо зная, что именно будет дальше. «Форд» самопроизвольно замедлил ход, все три предупреждающих иконки мигнули – и машина «умерла», медленно остановившись посреди лесной дороги.
      «… пендосы!» – закончив материться на создателей «форда» и бить руками по рулю, Николай ещё раз попытался повернуть ключ зажигания. Бесполезно. Тут либо подливать масло, либо вызывать эвакуатор с техпомощью, либо просто отталкивать машину на обочину, закрывать и топать пешком до ближайших признаков цивилизации.
      Николаю, забывшему масло дома, оставшемуся посреди тайги без связи – телефон, как и радио, сигнал почти сразу потерял, – оставался только второй вариант.
      Захватив с пассажирского сиденья портфель с ноутбуком и распечатками, Коленька, пнув колесо и, таким образом, выпустив хотя бы часть злобы на безответном авто, пошагал по грунтовке вперёд.

      ***

      Я не буду сейчас описывать, как именно шагалось по лесной дороге городскому жителю Николаю – потому что наш герой по сторонам и не смотрел вовсе, лес там, не лес, а пустыня... Без разницы ему было. В голове вертелся настоящий калейдоскоп из мыслей и мечтаний. Были там и грамоты с денежными бонусами от ректора и даже самого министра. Была униженная и порицаемая за то, что такой самородок не разглядела, Августовна. Даже Нобелевка где-то на периферии сознания мелькнула! А больше всего – больше всего в мыслях Николая присутствовала никогда им не виденная, только по имейлам знакомая инвалидка-Катерина.
      Чего она покоя уже еле переставляющему от усталости ноги Коленьке не давала? Вот заела, зараза! Как, скажите, как не имеющая специального образования и доступа к архивам, провинциальная бабища, ограниченная четырьмя стенами своей убогой однушки, смогла решить задачу, над которой головы ломали лучшие умы современной науки? Над которой голову ломал он?
      Коленька упорно не понимал. Ну, ничего! Сейчас он дотопает – и сам всё у этой стервы спросит.
      Мысль о том, что он, вообще-то, шёл уже и не к своей студентке, а очень даже за помощью – машина у него застряла чёрт те где, да и сам он застрял! – из николаевой головы как-то неожиданно выветрилась. Видимо, как малозначимая.

      ***

      Когда грунтовка неожиданно окончилась у распахнутых настежь ворот, Николай даже не сразу заметил, на автомате пропахав мимо металлических столбов. Ошалело сморгнул, вернулся назад на пару шагов. И задрал вверх голову, продемонстрировав тайге свою намечающуюся лысину.
      «Парк имени Горького» – значилось на вылинявшей, покорёженной временем и погодой вывеске.
      Какой ещё парк? Не могло тут быть никаких парков, подумал Николай. Он дорогу до указанного в деканате адреса инвалидки точно запомнил, и, на всякий случай, ещё и сфотографировал. Да и грунтовка тут была всего одна, он с трассы точно на нужную свернул, сто раз проверил, пока ещё интернет был!
      На всякий случай Коленька ещё раз посмотрел на вывеску на столбах. Нет, никуда парк не делся.
      К чёрту, решил аспирант. Возможно, заброшка эта вообще на карты не попала, пройдёт он насквозь – и пойдёт по грунтовке, которая его к Катерине этой долбаной всё равно приведёт. Или в парке кто живой окажется – сторож же должен тут быть, правильно? У него дорогу и спросит. Или денег даст, вдруг тот в машинах чего понимает, поможет завестись?
      С этими мыслями Коленька и зашагал вперёд.
      Остатки некогда ярких агитплакатов, призывавших советских тружеников к веселью и радости, теперь рваными лоскутами свисали с покорёженных стен киосков. Потемневшие от влаги деревянные столбы тиров, иссечённые временем и плесенью, хранили лёгкое послевкусие азарта. В воздухе витал сырой, землистый запах, смешивающийся с ароматом прелой прошлогодней листвы и хвои, создавая неповторимую атмосферу запустения и таинственности. Заглушённое эхо смеха, застрявшее где-то между ржавыми конструкциями каруселей, казалось, было единственным звуком, нарушающим гробовую тишину этого забытого места.
      Внезапно Николай споткнулся, засмотревшись на стену ближайшего киоска, и чуть не полетел носом на землю. Какого???
      На стене, ножиком вырезанные на полусгнившей деревянной поверхности, были начертаны те самые расшифрованные инвалидкой чудьские буквы!
      «Направо пойдёт – искомое найдёт…» –  по памяти расшифровал надпись Николай, пропуская непонятные значки, которыми пестрел в целом понятный текст, пальцами щупая надпись, чтобы удостовериться, что она ему не чудится, не снится.
      Как древнеславянские буквы могли оказаться на стене в заброшенном парке аттракционов? Кто начертил эти символы, врезал их в трухлявое дерево?  В голове мелькнул нелепый образ: одноногая Катерина, кряхтя, поднимается из кресла-каталки, кухонным ножом выковыривая загадочную надпись, чтобы он, Николай, мог…
      Мог что? Пойти по хлебным крошкам?

      ***

      Следующая надпись нашлась на завалившейся набок автодромной машинке. На вылинявшей красной краске так же ножичком было выскоблено:
      «Налево пойдёт – найдёт, где страх живёт…».
      Николай с азартом заправской ищейки, идущей по следу, свернул среди разросшихся елей и пихт налево.
      Теперь он уже не сомневался, что имеет дело с разгадавшей его намерения украсть её открытие Катериной, которая подговорила на эту глупую шутку со сказочной «тропинкой» и выцарапанными древнеславянскими буквами какого-нибудь соседского алкаша. Зачем это вообще было нужно инвалидке, и что он, аспирант, задохлик и очкарик, может противопоставить ожидающим его в конце пути неприятностям вроде науськанного больной бабищей алкаша, Николай не думал. Он думал лишь о том, что именно наплести инвалидке, чтобы получить заветный целый файл, или, может, денег ей предложить, или пригрозить отчислением за споры с научным руководителем… Можно даже вообще избить – чтоб без свидетелей, да и много ли больной инвалидке надо, чтоб отдала то, что так нужно, нужно ему???
      Тропинка резко оборвалась, упёршись в вытоптанную площадку. В центре неё находились качели.
      Неброские, но такие родные, они были выкрашены в давно выцветшую зелёную краску, больше облезшую, обнажающую ржавые подтеки – слёзы ушедших поколений. Цепи, соединяющие сиденья с массивными металлическими опорами, были покрыты благородной патиной, а сами сиденья, выточенные из толстых деревянных досок, хранили на себе бесчисленное множество следов – царапины, выжженные узоры, имена, выведенные острым предметом, – словно летопись всех, кто когда-либо разделял с ними минуты радости или задумчивости.
      На качелях, вцепившись старческими костистыми пальцами с неизменным хищным алым маникюром в цепи, сидела… Ирина Августовна. Научная руководительница Николая и зав кафедрой, доктор наук и глава группы, работавшей по министерскому гранту над расшифровкой берестяных грамот. Сидела и, подаваясь корпусом вперёд, нелепо раскачивалась на старых скрипучих качелях. При этом юбка докторши нелепо задиралась, обнажая дряблую кожу бёдер и верх чулок, а лицо – лицо не выражало вообще ничего.
      Но не эта несуразность так Коленьку поразила. Одна нога докторши была нормальной, одетой в капроновый чулок и элегантный ботильоны вишнёвого цвета. На месте второй и у руководительницы, конечно, в привычной ему жизни имевшейся, сейчас торчало нечто, напоминающее уродливый самодельный протез.
      «Костяная нога, – мелькнуло в налившемся ужасом, закаменевшем мозге аспиранта. – Чёртова инвалидка, Баба-яга – костяная нога!»
      «Николай Дмитриевич, доброго времени суток! Посмотрите, пожалуйста, вариант практического материала для моей ВКР – кажется, мне удалось расшифровать одну из берестяных грамот, скан которой Вы так любезно предоставили! Это сказка, представляете? Текст своего авторского перевода прикрепляю ниже. С уважением, Екатерина Ёлкина, группа ИДМ-42», – совершенно нечеловеческим, с полным отсутствием любой эмоции голосом продекламировала недавнее письмо Августовна, раскачиваясь на качелях взад-вперёд.
      «Вся наша современная гуманитарная «недонаука» – вторичный, по своей сути, продукт! Даже не вторичный – третичный, четвертичный! Ничего нового, ни одной оригинальной мысли и свежей струи!»
      Николай развернулся на месте – мысли из головы улетучились, осталось лишь первобытное, почти-звериное: бежать. Бежать прочь от этого ожившего страха, бежать и не останавливаться, пока ноги не перестанут нести. 
      За спиной раздался каркающий смех и самый ужасный на свете звук – звук качелей, цепи которых, остановившись, перестали скрипеть.
      «Цок, цок, цок!» – асфальт площадки, покрытый прошлогодней листвой, звук не смягчал.
      Николай дёрнулся – и понял, что бежать не может и не сможет, наверное, уже никогда. Уголок рта опустился, лицо непроизвольно скорчило странную рожицу. По ногам хлынуло горячее – кажется, он обмочился.
      Нестерпимо хотелось прикрыть глаза. И когда он вновь их открыл – вместо леса, парка и крылатых качелей предынсультное зрение нарисовало ему всё ту же ненавистную кафедру, полную любопытных бабок. Страх ожил самой извращённой пыткой предзащиты.
      «Цок, цок, цок», – раздалось ещё ближе, прямо за спиной.
      «У вас, Николай, есть что-то новое и оригинальное? Есть для меня изюминка?»

      _______________________

      * Смородина (Смородинка, Огненная река, Пучай-река, Несей-река) – река в славянских волшебных сказках, былинах и заговорах.
      ** «Калинов мост» – термин из славянских сказок и былин, который означает мост через Пучай-реку, соединяющий мир живых и мир мёртвых.