Особое поручение полный текст

(как внеплановая проверка переросла в шпионский боевик)

Глава 1 Ночной звонок

     Подходя к вагону электрички, следующей до Казанского вокзала, Тросян поймал себя на мысли, что удивительно легко преодолел привычный маршрут 29 мая 1985 года. Раньше утренний двадцатиминутный путь из Жуковского до железнодорожной платформы Ильинская казался дольше. А сегодня эти стародачные улицы — нарядные, контрастные от обильно пробившейся после зимы зелени, пьянящие ароматом нависающих над заборами цветущих яблонь — остались позади совершенно незаметно.
     Задуматься заставил ночной звонок Московского транспортного прокурора Прусова. Тот набрал его домашний телефон за час до полуночи:
     — Иван Дмитриевич, доброй ночи. Возникло непредвиденное обстоятельство. Завтра в десять часов мы с вами встречаемся по адресу: улица Малая Лубянка, дом семь. Этот адрес вам известен, а все подробности обсудим при встрече. Надеюсь, возражений не будет?
     Адрес на Малой Лубянке действительно был Ивану известен. Около двух лет назад он уже привлекался к совместной проверке прокуратуры и органов государственной безопасности соблюдения законодательства о борьбе с простоями железнодорожных вагонов — как в самой сети Министерства путей сообщения, так и на подъездных путях промышленных предприятий.
     В ту пору по указанному адресу как раз располагалось Четвёртое, «транспортное» управление Комитета.
     — Незачем гадать, сейчас всё и выяснится, — подумал Тросян.
     Преодолев шумную, забитую машинами площадь Дзержинского, он повернул на Малую Лубянку, вошёл в просторный, тихий холл монументального здания, украшенного лепниной и барельефами и встретился с пристальными, но подчёркнуто нейтральными взглядами двух прапорщиков, стоявших за тяжёлой металлической вертушкой.
     — Здравствуйте. Тросян, Московская транспортная прокуратура. Старший следователь, приглашён к десяти часам.
     — Предъявите служебное удостоверение, — один из прапорщиков внимательно изучил документ и козырнул. — Вас ждут. Я здесь специально, чтобы вас проводить.
     Они поднялись на третий этаж. В просторном кабинете, ярко освещённом двумя многоламповыми люстрами, окна были плотно зашторены, а стены обшиты тёмными деревянными панелями. За длинным столом, помимо прокурора Прусова, сидели трое: двое мужчин средних лет в строгих тёмных костюмах и один — в форме майора.
     — Иван Дмитриевич Тросян, — представил вошедшего Прусов. — Наш старший следователь. До этого около шести лет работал помощником прокурора по общему надзору, и наши будущие планы на него связаны именно с этим направлением.
     Тросян непонимающе посмотрел на прокурора, пока присутствующие по очереди пожимали ему руку. Одного из них, подполковника Акимова, он сразу узнал по давней совместной проверке. Двумя другими оказались начальник управления генерал-майор Малышев и руководитель аналитического отдела майор Большов.
     — Знаком с Иваном Дмитриевичем негласно, а вот Акимов работал с ним непосредственно, — спокойно произнёс Малышев, дождавшись, пока все сядут.
     Генерал посерьёзнел: — Товарищи, сейчас мы обсудим проблему, затрагивающую основы безопасности страны. Майор Большов доложит суть дела, после чего мы определимся с нашими совместными действиями.   
     Майор встал и, открыв чёрную кожаную папку с документами, уверенно начал:
     — В текущем году в оперативной разработке находятся данные, подтверждающие резко возросший интерес Федеральной разведывательной службы Западной Германии к информации, касающейся перевозки по железным дорогам опасных и воинских грузов. Прежде всего это взрывчатые вещества, газы, легковоспламеняющиеся жидкости, радиоактивные материалы, а также боевая техника и оборудование. Особое внимание иностранных разведок обращено к передислокации воинских частей и подразделений.
В данном кругу нет необходимости пояснять, для чего потенциальному противнику необходима подобная информация. Ранее нами уже пресекались попытки разведок ФРГ и других стран НАТО завербовать советских граждан, имеющих доступ к планированию и осуществлению таких спецперевозок, вплоть до сотрудников аппарата Министерства путей сообщения.   
     В настоящее время имеются все признаки подготовки к вербовке западногерманской разведкой начальника стратегической станции Ховрино Октябрьской железной дороги Павлова Александра Михайловича, пребывающего в этой должности с 10 сентября 1984 года, до этого около десяти месяцев работал заместителем начальника этой же станции. Ему тридцать пять лет, он сын заместителя Министра путей сообщения.
     Летом прошлого года по квоте Федерации футбола СССР в составе группы деятелей культуры и спортивных функционеров Павлов посетил матч чемпионата Европы во Франции между сборными ФРГ и Испании. Игра проходила двадцатого июня в Париже, на стадионе «Парк де Пренс». Прямо на трибуне Александр познакомился с Гретой Лауфер, фотокорреспондентом ганноверского журнала «Штерн». Момент их знакомства нами фиксировался: инициатива полностью исходила от немецкой журналистки по чисто бытовому поводу — случайно толкнула в проходе, извинилась, представилась. Вот её фотография, ознакомьтесь.
     Большов протянул снимок прокурору и Тросяну.
     — Как видите, девушка модельной внешности, двадцать восемь лет, единственная дочь состоятельных родителей, причастных к крупному издательскому бизнесу. При всём уважении к Александру Павлову, его заурядная внешность не позволяет логически обосновать внезапный интерес к нему столь красивой иностранки.   
     Дальнейшие отношения развивались стремительно. С октября прошлого года Лауфер уже возглавляет корпункт «Штерна» в Москве. Это послужило поводом для более тесного общения — и вновь по её инициативе. Предпринятые нами профилактические меры остались безрезультатными. Павлов попросту потерял голову: их связь быстро переросла в интимную, а неделю назад они официально заключили брак в Грибоедовском дворце столицы.
     Еще в статусе невесты Лауфер активно знакомилась с родственниками, сослуживцами и друзьями жениха. Все выходные молодожёны пропадали на номенклатурной даче отца в Серебряном Бору, участвуя в семейных торжествах, что позволило немке стремительно обрасти приятельскими связями в среде железнодорожников высшего ранга. Дважды Лауфер беспрепятственно бывала в служебном кабинете мужа в Ховрино, где познакомилась с его заместителем. Жена этого заместителя после нескольких домашних встреч уже искренне считает Грету своей лучшей подругой. При этом Лауфер регулярно общается с советником по культуре посольства ФРГ Ханой Ланге — по нашим данным, кадровой сотрудницей немецкой разведки, работающей под дипломатическим прикрытием. Также зафиксированы её множественные контакты с прибывающими в СССР на короткое время гражданами ФРГ, США и Великобритании.
     — На сегодняшний день в её действиях не установлено нарушений, содержащих признаки преступлений против безопасности государства. В условиях провозглашённого партией курса на ускорение и наметившейся нормализации отношений с Западом одна лишь избыточная общительность Лауфер не позволяет нам принять к ней меры по линии Комитета.
     Однако мы предполагаем, что в самое ближайшее время её так называемая «спящая фаза» закончится. Все действия Лауфер направлены на создание условий для утечки секретной информации в сфере военных перевозок и подбор кандидатов на вербовку. Назрела необходимость незамедлительно перекрыть ей доступ к железнодорожникам любого уровня. Павлов привязан к жене до безрассудства, и может произойти непоправимое: она уже активно вникает в производственную деятельность станции и плавно подводит мужа к мысли об эмиграции в Европу. Вот вкратце положение дел.
     Майор Большов закрыл папку и сел на своё место.
     — Довожу до вашего сведения, уважаемые прокуроры, — генерал-майор Малышев обвёл взглядом Прусова и Тросяна, — мы резко усилили контрразведывательный режим на Октябрьской железной дороге и непосредственно в Ховрино. Но слабым звеном остаётся брак Павлова с Лауфер. Обращаюсь к вам с официальной просьбой: организуйте внеплановую проверку соблюдения действующего законодательства на этой станции. Цель — рассмотреть вопрос о соответствии Павлова занимаемой должности. Со своей стороны мы обеспечим вашим сотрудникам полную физическую безопасность и оперативное прикрытие, что считаем необходимым в сложившихся условиях.
     — Вы меня предварительно знакомили с оперативной обстановкой, — отозвался Прусов. — Информирую вас, что проверку осуществит Тросян — наш лучший специалист. Более того, сегодня мною подписан приказ о его переводе в аппарат Московской транспортной прокуратуры на должность начальника отдела общего надзора, о чём сам Иван Дмитриевич ещё не знает.
     Транспортный прокурор тепло улыбнулся, взглянув на оторопевшего, буквально изменившегося в лице от искреннего удивления Тросяна.
     — Так что, Иван Дмитриевич, даю тебе два дня на сдачу находящихся в производстве уголовных дел другому следователю. К новым обязанностям приступишь сразу после проверки в Ховрино: можешь взять в помощь кого-то из сотрудников твоего нового отдела или толковых помощников районных прокуроров. На всё про всё тебе отводится лишь десять дней. Жду тебя сегодня к пятнадцати часам у себя: ознакомишься с приказом о назначении, и я представлю тебя аппарату.
      Понимая, что в процессе обсуждения столь деликатной задачи не время отвлекаться на своё внезапное повышение в должности, Тросян поднялся с места.
     — Станция Ховрино — одна из крупнейших в Московском узле и имеет стратегическое значение как передаточный пункт между Октябрьской и Московской железными дорогами, — начал Иван. — В нашем производстве уже бывали материалы, касающиеся её деятельности. По выявленным фактам нарушений ряд работников привлекался к дисциплинарной и административной ответственности, хотя до уголовных дел тогда не дошло. Лично с Павловым я не знаком, имел лишь несколько телефонных контактов, которые оставили неприятное впечатление. Разговаривал он подчёркнуто дерзко, всячески затягивал предоставление документов и намекал, что прокуратура отвлекает его от важной работы, мол, сам во всём разберётся. В частности, он наотрез отказался содействовать в вызове на допрос одного из операторов механизированной сортировочной горки, который упорно игнорировал наши повестки. Были и другие сигналы.
     Тросян обвёл взглядом собравшихся и продолжил:
     — Принимая во внимание специфику проверки и сжатые сроки, полагаю, что мы должны детально проверить отрасли законодательства, регламентирующие безопасность движения поездов, соблюдение правил охраны труда, а также сохранность грузов в составах, прошедших сортировку. Проверку проведу самостоятельно. Однако прошу вас, товарищ генерал-майор, оказать содействие по линии Комитета, чтобы я мог незамедлительно получать ответы из контролирующих инстанций. Стандартные нормативные сроки рассмотрения запросов просто не позволят нам собрать информацию за десять дней. Списки необходимых документов я представлю завтра, к проверке в Ховрино приступлю в понедельник.
     В Комитете Тросян провёл ещё более двух часов, детально обсуждая с Акимовым план совместных действий. Там же ему представили старшего лейтенанта Олега Круглова. Как выяснилось, главной задачей этого крепкого молчаливого молодого чекиста должна была стать физическая защита прокурора.
     — И не возражайте, Иван Дмитриевич, — Акимов пристально посмотрел на Тросяна, заметив его готовность поспорить. — Подобная предосторожность в наших условиях вовсе не случайна. Присутствие нашего сотрудника рядом с вами обязательно...

Глава 2  Изгой

     Животный страх парализовал всё его существо. Вжавшись в щель сотрясающегося от разрывов окопа, дрожащий всем телом, он без умолку кричал. Уткнувшись лицом в рыхлый чернозём, который скрипел на зубах и забивал глаза, он понимал: его крик безнадёжно растворяется в грохоте тяжёлых снарядов. Дальнобойные орудия и миномёты противника вот уже полчаса непрерывно «месили» траншеи.
     «Неужели жив? Возможно ли выжить в этом ужасе? Неужели один остался? Зачем, зачем я оказался здесь?! Идиот, сам ведь напросился на войну... Хочу пить! Дышать нечем! Доброволец липовый, радовался ещё, что обманул военкома... У меня и девушки-то ещё не было, и уже погибаю? Нет, нет, мне всего семнадцать! Верните меня назад! Посадите в тюрьму за обман с возрастом, уберите с передовой! Я должен жить! Господи, спаси и сохрани...» — мысли путались в голове обезумевшего от грохота солдата, зарывшегося в грунт.
     «Кто так голосит? — вдруг мелькнуло в сознании. — Не могу больше это терпеть!» — и тут же парень понял: это он сам во всё горло терзает внезапно нахлынувшую тишину.
     С трудом выползши в траншею, он осторожно выглянул за бруствер. И обомлел, словно в кошмарном сне: на фоне восходящего солнца прямо на позиции батальона, целясь будто в него одного, пикировали эскадрильи немецких бомбардировщиков, заполонивших чистое, без единого облачка небо.
     Мгновение — и он уже всем телом судорожно вкапывается в податливую землю, пытаясь укрыться как можно глубже, буквально врасти в центр земли. Ещё мгновение — и страшный бомбовый удар сотрясает участок обороны совсем рядом. Солдат потерял сознание. Над ним сомкнулась метровая толща земли, перемешанная с осколками камней и расщеплёнными остатками бревен от взорванного блиндажа.
     — Задыхаюсь!.. Кто я? Где я? Как же всё болит... Невыносимый звон в ушах, — солдат пришёл в себя, попытался открыть глаза и пошевелиться, но не смог.
Из последних сил, неистово, обдирая в кровь пальцы обо что-то острое, он начал разгребать землю над головой и наконец вырвался на поверхность. Вдохнув свежего воздуха, парень кое-как вылез на свободное пространство траншеи и вновь потерял сознание.
     Удерживаемая батальоном позиция в составе Киевского укрепрайона была прорвана. Окопы во многих местах обрушились и были испещрены танковыми гусеницами. Повсюду лежали десятки тел красноармейцев и немцев, схлестнувшихся в яростной рукопашной. Ожесточённый гул боя доносился уже из глубины советской обороны, за несколько километров отсюда.
     Очнувшись, солдат еле передвигал ноги. Шатаясь, он двинулся по полузасыпанному окопу и замер за первым же изгибом. Он наткнулся на белобрысого Ваську Кузнецова — своего товарища, с которым они вместе штурмовали военкомат, добиваясь отправки на фронт добровольцами. Васька лежал с широко открытыми, василькового цвета глазами, придавленный телом тщедушного немца в серой, пропитанной кровью форме. Рядом валялась его трёхлинейка с примкнутым штыком. Умирающий юноша всё же успел нанести свой последний, смертельный удар.
     — Нет, нет, не хочу как Васька! Кругом смерть... Куда идти? С кем? Должен сдаться, так я сохраню жизнь! — панический страх захлестнул солдата.
Он лихорадочно вытащил из кармана гимнастёрки комсомольский билет и жестяную коробочку с письмами из дома, бросил их под ноги и принялся остервенело забрасывать землёй.
     Вдруг до него донёсся негромкий, задыхающийся голос:
     — Красноармеец, ко мне! А, это ты, Деркач?.. Пригнись, кругом немцы!
В нескольких метрах впереди Деркач увидел привалившегося к стене окопа человека. Это был раненый в грудь младший политрук Панкин, прекрасно знавший парня как комсорга роты.
     — Что ты там закопал? Не документы ли?
     — Плохо мне, товарищ политрук... Контузило... Ничего я не закапывал, — заикаясь, соврал Деркач.
     — Не ври, я всё видел! Захотел продаться врагу, сука? Где твоё оружие? Бежать решил?! Иуда, предатель! Стой, застрелю!
     Панкин с трудом поднял дрожащую правую руку с наганом, нацелил его в грудь комсорга и нажал на спуск. В тишине траншеи раздался сухой, пустой щелчок — барабан револьвера оказался пуст.
     — А-а-а-а! — дико, не своим голосом закричал Деркач.
      Перехватив трёхлинейку погибшего Васьки Кузнецова, он одним прыжком оказался рядом с Панкиным и с размаху вонзил четырёхгранный штык прямо в рот всё ещё кричавшего на него политрука, намертво пригвоздив его голову к земляной стенке окопа.
     Полностью обессилев, задыхаясь и судорожно ловя ртом воздух, Деркач осел на дно траншеи. Внезапно на него упала тяжёлая тень. Он со страхом поднял голову и застыл: на бруствере окопа, целясь в него из карабинов, стояли три немецких солдата.
     Один из них, старший по званию, коротко скомандовал. Двое пехотинцев послушно спрыгнули вниз и быстро обшарили тяжело дышащего Деркача, а затем переключились на застывшего с вытаращенными глазами Панкина.
     Немецкий унтер-офицер посмотрел на вытащенные из кармана гимнастерки убитого политрука документы, полистал их и хмыкнул:
     — Jude... Kommissar...(О, еврей, комиссар).
     Затем он перевёл взгляд на окровавленный штык винтовки Мосина, зажатой в руках пленного, и одобрительно покивал головой:
     — Das hast du wirklich toll gemacht (Ты классно это сделал).
      И, оценив расправу над советским комиссаром и спрятав документы в карман, небрежно, указав стволом на Деркача, приказал:
     — Nehmen wir ihn mit (Возьмем его с собой)...
    
     Около девяти утра восьмого марта 1985 года невысокий сухопарый человек примерно шестидесяти лет вышел на узкий заснеженный тротуар из старого, предназначенного под реконструкцию дома по Первому Колобовскому переулку. На нём была добротная шапка-ушанка, чёрный полушубок и оленьи унты. Зима не сбавляла оборотов — термометр за окном показывал минус семнадцать. Международный женский день выпал на пятницу, и впереди москвичей ждали три дня заслуженного отдыха. Пожилой мужчина работал составителем поездов на станции Москва-Сортировочная-Киевская и заранее приложил все усилия, чтобы его смена не выпала на эти выходные. В огромной шестикомнатной коммуналке он сейчас оставался один: соседи уже получили новые квартиры в спальных районах столицы, и вскоре должна была подойти его очередь.
     Ему хотелось провести этот день спокойно: у телевизора, с пивом и хорошей едой. Пять бутылок «Рижского» уже охлаждались на подоконнике эркера квартиры, вплотную к оконному стеклу. В большой глубокой тарелке ждал нарубленный с вечера винегрет, а на столе манили пахучая микояновская ливерная колбаса и два маленьких бруска свежего бородинского хлеба, купленных накануне в «Елисеевском».
     Человек не спеша дошёл до Цветного бульвара и уже через пять минут оказался под крышей Центрального рынка. Он уверенно направился к рыбному прилавку Жоры — импозантного, доброжелательного и весёлого армянина, своего ровесника.
     — Бари аравот, бари галуст! — радушно поприветствовал тот постоянного клиента на родном языке, желая доброго утра. — Рано пришёл, молодец. Что просил — я всё оставил для тебя, самое свежее. Кушай, дорогой, отдыхай!
     Жора протянул увесистый свёрток в плотной пергаментной бумаге. Внутри лежали два килограмма отборной азовской икряной тараньки домашнего слабого посола и крупная камчатская корюшка, готовая буквально лопнуть от распиравшей её икры. Мужчина очень дорожил знакомством с Жорой и всегда охотно переплачивал ему за дефицитный товар.
     В прекраснейшем расположении духа и в предвкушении праздничного чревоугодия он задержался в рыночном тамбуре, ведущем на улицу, и достал из кармана пачку «Явы».
     — Мужчина, помогите прикурить, — неожиданно раздался сзади низкий женский голос. — Возьмите у меня спички, а коробок оставьте себе.
     Обернувшись, он увидел приятную высокую женщину на вид лет пятидесяти. Она была одета в чёрное каракулевое пальто и такой же берет. В зубах незнакомка держала тонкую сигарету, а в обеих руках — тяжёлые хозяйственные сумки. Правой рукой она протянула ему коробок спичек. Выдвинув его, мужчина обнаружил внутри лишь половинку спички без серной головки.
     — Я повторяю: возьмите у меня спички, а коробок оставьте себе, — настойчивее произнесла женщина.
     Человек спокойно, глядя ей прямо в глаза, ответил:
     — Была бы половинка спички с серой, вместе бы прикурили.
     Не сговариваясь, они вышли из тамбура на улицу, перешли дорогу и медленно двинулись по широкой, совершенно пустой бульварной аллее мимо запорошенных снегом лавочек.
     — Удивили вы меня своим спокойствием, без запинки назвали отзыв, — негромко проговорила женщина. — Ваша очередная консервация окончена.
     — Понял уже. И как к вам обращаться? — с явным интересом спросил тот.
     — Это неважно. Ваша обязанность — выполнить новый приказ, суть которого будет раскрываться через поручения. Я буду передавать их поэтапно. Для этого дела вас столько лет и берегли. Ваша лояльность проверена годами, но не забывайте о жёстких последствиях в случае попытки переметнуться.
     Человек мысленно усмехнулся намёку на возможность пойти в органы. Он же не выжил из ума. За те диверсии, что он совершил во время войны и в послевоенные годы, в Советском Союзе ему светит только одно — высшая мера.
     — Можете меня не запоминать, — заметила женщина его изучающий взгляд. — В следующий раз я появлюсь в другом образе, не узнаете. Обратной связи со мной у вас не будет.
     — Не будет так не будет. Передайте там, чтобы во мне не сомневались. Итак, что мне предстоит сделать на первом, как вы выразились, этапе?
     — Прежде всего вы должны поменять место жительства и работы. Прекратите привередничать и выбивать квартиру для переселения поближе к центру или на Юго-Западе. Нам об этом известно. Переезжайте в Дегунино — Западное или Восточное, не имеет значения. Жилкомиссия только обрадуется вашему решению, в те края большинство москвичей отказываются перебираться. Одновременно добейтесь перевода на сортировочную станцию Ховрино, также составителем поездов. Повод идеальный — получаете жильё неподалёку.
     — Но я... Мне же...
     — Никаких сомнений! В течение месяца всё должно быть оформлено. Деньги на организационные расходы и обустройство нового жилья я передам вам, Деркач, при следующей встрече.   
     Услышав свою настоящую фамилию, человек весь подобрался. Он отчётливо осознал: куратор напомнила её умышленно, чтобы лишний раз подчеркнуть его абсолютную, рабскую зависимость от страшного прошлого.
     Они расстались. Женщина пошла в сторону Трубной площади, а Деркач вернулся к зданию рынка, бесцельно почитал афиши цирка и неспешно, неохотно побрёл в свой переулок.
     Праздничное настроение было окончательно испорчено. На него лавиной нахлынули тягостные, обрывочные воспоминания, хотя подробности своего превращения в предателя и изгоя он всегда старался гнать от себя прочь.
     Уже в комнате, положив на стол и даже не раскрывая пакет с рыбой, он, ещё не раздеваясь, угрюмо подумал: «Ранее они заверяли, что новое задание станет для меня завершающим, и после него мне обеспечат надёжный коридор в одну из европейских стран. Что ж, сути приказа я пока не знаю, но у меня всё равно нет другого выхода. Придётся исполнить его, невзирая на любые последствия».
     Больше не раздумывая и сбросив наконец полушубок, он открыл первую бутылку пива...

 Глава 3 Догадка. Обострение

      В субботу, первого июня 1985 года, около девяти часов утра Тросян и Круглов, одетые в светлые летние костюмы и строгие галстуки, подходили к зданию отделения дороги. Было солнечно, по радио передавали прогноз — ожидалось свыше тридцати градусов жары. До встречи с начальником отделения Уманским оставалось несколько минут.
     Стоявшая на парковке между двумя чёрными «Волгами» серебристая иномарка с иностранными номерами сразу бросилась в глаза. На её багажнике чётким чёрным шрифтом было выведено: Audi Quattro.
     — Какая красивая машина! Немецкая, полноприводная, да ещё и купе! — вполголоса восхитился Круглов. — Такую в Москве днём с огнём не сыщешь.
     — Да и девушка под стать машине, — заметил Тросян.
     У открытой водительской двери, повернувшись к ним вполоборота, стояла и курила высокая, стройная блондинка с привлекательными классическими чертами лица. На ней были элегантные белые брюки и модный батник.
     — А не Лауфер ли это? — предположил Иван.
     Уже поднимаясь по лестнице, он негромко добавил:
     — Помимо руководителей ведущих отделов я просил Уманского вызвать на встречу и Павлова. Значит, супружеская чета знает о предстоящей проверке и, по всей видимости, Лауфер привезла мужа, желая оперативно обсудить итоги совещания прямо на месте.
     В обширной, светлой приёмной начальника отделения железной дороги их ждали шесть человек, среди которых была одна женщина. При звуке шагов все одновременно обернулись к входной двери и буквально впились глазами в Тросяна и Круглова.
     — Иван Дмитриевич, здравствуйте, проходите! Игорь Борисович уже спрашивал о вас, — миловидная молодая секретарша торопливо распахнула тяжёлую дверь кабинета.
     — Благодарю, Таня, но мы, кажется, не опоздали. Доброе утро, товарищи! — Тросян спокойно обвёл взглядом присутствующих и вместе с Кругловым прошёл внутрь.
     Уманский — высокий, подтянутый человек немногим за пятьдесят, с уверенным, волевым лицом и лёгкой проседью в волосах — встретил их посреди кабинета. На нём был безупречный тёмно-серый костюм. Пожав гостям руки, он пригласил их присесть за длинный приставной стол, а сам расположился напротив.
     — Иван Дмитриевич, признаться, я озадачен, — без предисловий начал Уманский. — В чём причина такой внезапной проверки? И почему вы, следователь, выступаете в роли проверяющего? Хотелось бы понять суть дела до того, как я приглашу своих сотрудников.
     — Игорь Борисович, я всё объясню, но для начала представлю вам своего коллегу — помощника прокурора Круглова Олега Евгеньевича. Вдвоём мы и проведем проверку. Вы первый за пределами нашего ведомства, кто узнаёт об изменении моего служебного положения: третий день как я назначен на должность начальника отдела общего надзора Московской транспортной прокуратуры. В планах прокуратуры — выборочные проверки всех ключевых сортировочных станций узла. Мне поручено проверить работу станции Ховрино, как «пограничной» между двумя железными дорогами. Я просил вас вызвать начальников подразделений вашего аппарата, причастных к вопросам безопасности движения, сохранности грузов и охраны труда — от них потребуются необходимые справки и объяснения.
     — Что ж, задача ясна, — Уманский поднялся, решительно подошёл к столу и, нажав кнопку селектора, резко скомандовал: — Таня, пусть все приглашённые войдут.
     После двухчасового общего совещания Тросян и Круглов потратили ещё больше семи часов на отдельные беседы с каждым из его участников и скрупулёзное изучение представленных документов. Ближе к вечеру уставшие проверяющие наконец вышли на улицу.
     — Может, перекусим? Тут неподалёку железнодорожная столовая, ещё работает, вполне приличная, — предложил Олег и тут же понял, что Тросян его не слышит.
Задумавшись о чём-то своём, прокурор медленно шёл в сторону метро. Круглов, вздохнув, зашагал рядом. Неожиданно Тросян остановился и пристально посмотрел на своего напарника:
     — Послушай, Олег, я пребываю в полном замешательстве. Ведь прямо сейчас мы располагаем железобетонной фактурой для немедленного увольнения Павлова! За последние два месяца на станции Ховрино внезапно рухнули показатели безопасности движения и подскочил производственный травматизм. И это только официальные сводки. Не сомневаюсь, при глубокой проверке мы вскроем и скрытые нарушения. Ты обратил внимание, как напряглись главный инженер и особенно ревизор по безопасности? Про самого Павлова я вообще молчу. Он сидел бледный, с дрожащими руками, как говорится, ни жив ни мёртв.
     И, понизив голос:
     — А ведь я ещё не раскрыл им информацию о двадцати уголовных делах, поступивших к нам на расследование из других регионов страны. В апреле и мае там зафиксировали криминальные вскрытия вагонов, прошедших сортировку именно в Ховрино. Убытки на сотни тысяч! Мы ещё не анализировали общую картину по хищениям грузов за прошлый год, но я уже предчувствую удручающую перспективу.
     — Мне, в принципе, понятна реакция начальника станции, — поморщившись, проговорил Круглов. — Он откровенно вас боится. Но почему так паникует начальник отдела движения Анисимова? Она смотрела на вас как кролик на удава и заикалась, отвечая на простейшие вопросы.
     Татьяна Петровна Анисимова действительно вела себя странно: сильно волновалась и отвечала невпопад, хотя видимых поводов для этого у неё не было.
     — Да, её поведение — пока загадка, — согласился Тросян. — В прошлом году я расследовал уголовное дело о вымогательстве и получении взятки её близкой подругой — начальником жилотдела отделения Конкиной. После того как ту осудили на десять лет, Анисимова стала относиться ко мне с понятной настороженностью, но не более того. А сегодня с ней произошла какая-то совсем уж странная метаморфоза. Ладно, разберёмся...
     Тросян неожиданно прервался и кивком указал Круглову на знакомую серебристую иномарку, припаркованную за торцом жилого дома. Дальше проезда не было — тупик, за которым начиналась узкая пешеходная дорожка между путями Ленинградского и Ярославского вокзалов, ведущая к Комсомольской площади. Машину Лауфер здесь словно специально скрыли от посторонних глаз.
     — Очень интересно! И где же пребывает наша чета влюблённых?
     — Минут десять назад я видел Павлова, — озадаченно вспомнил Олег. — Мы как раз проходили мимо кабинета Анисимовой на третьем этаже. Из него попытался выйти Павлов, но, заметив вас, тут же юркнул обратно. Вы тогда разговаривали с кем-то из сотрудников и не обратили внимания. А вот где его так называемая вторая половина, даже не представляю.
     — Странно... Ему бы сейчас на станцию лететь, хвосты подчищать, а он вертится по кабинетам, — Тросян резко развернулся. — Посетим-ка мы Татьяну Петровну ещё раз.
     И прокурор стремительно направился обратно к входу в здание отделения дороги.

     Анисимова — худощавая женщина среднего возраста, предпенсионного, но ещё достаточно моложавая, с коротко стриженными рыжеватыми волосами, одетая в чёрную форменную одежду железнодорожника — устало, с нарастающим чувством тревоги сидела за столом в своём кабинете. В помещении стояла невыносимая жара. Слабо крутящийся настольный вентилятор лишь лениво разгонял душный, застоявшийся воздух, не давая даже намёка на прохладу.
     На душе у неё было скверно. Она стояла перед роковым выбором: остаться честным, принципиальным работником или окончательно пойти на должностной подлог, утаив от служебного расследования грубейшие нарушения.
     «Как я допустила эту дилемму? Как случилось, что я поступилась совестью, пойдя на шаг, граничащий с уголовным преступлением? — лихорадочно размышляла она. — Ведь последствия могут быть такими, что кровь стынет в жилах».
     Анисимова судорожно вздохнула. Тот день в середине мая болевой точкой врезался в её память. Обычная рабочая поездка на станцию Ховрино обернулась для неё фактическим соучастием в сокрытии тяжелейшего аварийного происшествия. В результате вопиющего нарушения правил маневровой работы с опасными грузами цистерна с ядовитым сжиженным газом оказалась в общем составе, предназначенном для автоматического роспуска с механизированной горки. Катастрофу предотвратил случай: машинист локомотива, проезжавшего по соседнему пути, заметил на цистерне специальную трафаретную отметку, запрещающую спуск самотёком. Опасность её повреждения и взрыва при жёстком соударении с другими вагонами без удержания тепловозом была колоссальной. В Москве и пригороде могла произойти страшная утечка с массовым отравлением людей и заражением среды.
     Тот инцидент подлежал немедленному служебному расследованию с постановкой на особый учёт в отделении дороги. Но тогда Татьяна Петровна поддалась уговорам Павлова «не раздувать пожар» и ограничиться внутренними мерами начальника станции. Она закрыла глаза на ЧП, скрыв его и от ревизора по безопасности, и от начальника отделения Уманского.
     А всего день назад в Ховрино произошло новое, ещё более чудовищное происшествие. Павлов, который только что выскочил из её кабинета, битый час умолял Анисимову согласиться оформить документы задним числом — уже после завершения прокурорской проверки, уверяя, что с главным ревизором вопрос якобы согласован. Давя на её давнее знакомство со своим высокопоставленным отцом и обещая скорый перевод в Ленинград, в родное Управление Октябрьской дороги, о чём Анисимова давно мечтала, он просил об одном: не афишировать этот случай перед прокурорами и молчать, если не спросят в лоб.
     Татьяна Петровна ничего ему не пообещала. Она прекрасно понимала, что полностью утаить реальную аварию со спецвагоном, перевозившим радиоактивный груз, технически невозможно. Внутренне она содрогалась от мысли, что её сделают ключевым фигурантом уголовного дела, и ей придётся отвечать на вопросы Тросяна уже на официальном допросе. Несчастная судьба осуждённой подруги Конкиной занозой сидела в её голове, и Анисимова отчётливо осознавала всю неотвратимость наказания за укрывательство.
     Анисимова встала, сняла форменный пиджак и подошла к небольшому холодильнику у стены: от переживаний во рту совершенно пересохло, до смерти захотелось глотнуть холодной минералки. В этот момент раздался короткий стук, и в кабинет, не дожидаясь ответа, быстро вошли Тросян с Кругловым. Татьяна Петровна непроизвольно вздрогнула.
     — Татьяна Петровна, извините, напугал вас, резко открыв дверь. Хотелось быстрее попасть под ваш вентилятор, очень уж на улице жарко, — Тросян испытующе посмотрел ей прямо в глаза.
     — Ничего, проходите... Но прохладу я вам не обещаю, — скороговоркой произнесла она, тут же отведя взгляд.
     — Да, ну и пекло. На дворе за тридцать. Если не возражаете, тоже снимем пиджаки? Мы к вам ненадолго, остался всего один вопросик. Павлов ведь только что от вас ушёл, поэтому...
     Тросян внезапно замолчал. Он увидел, как мертвенно побледнела женщина. Анисимова заворожённо смотрела то на прокурора, то на Круглова, который уже остался в одной рубашке. Из-под его левой руки, на портупее, отчётливо просматривалась воронёная кобура пистолета.
     — Вам плохо? Чем помочь? — участливо обратился к ней Тросян, не сводя с неё взгляда. — Выпейте воды.
     — Нет, нет, Иван Дмитриевич, всё в порядке, — Анисимова неожиданно для себя почувствовала колоссальное облегчение. Мучительная дилемма разрешилась сама собой, и она окончательно выбрала сторону. — Я понимаю, зачем вы пришли. Вы хотите уточнить детали вчерашней аварии у Павлова. Я всё расскажу.
     Тросян внутренне подобрался, напрягся как пружина, но внешне мягко произнёс:
— Мы слушаем вас, Татьяна Петровна. И покажите, пожалуйста, все имеющиеся у вас документы об этой аварии...
   
     Павлов молча, отчётливо осознавая масштабы грядущих проблем, в глубоко подавленном настроении ехал в машине, совершенно не замечая постоянно меняющихся, ярких уличных картинок перегруженного центра вечереющей столицы.
     Стрелки часов приближались к семнадцати. В это пиковое время летнего выходного дня москвичи и гости столицы переполняли магазины, парки и скверы, толпились у кинотеатров в надежде раздобыть «лишний билетик» и штурмовали многочисленные городские кафе. Жена не беспокоила. Она уверенно управляла мощным купе, отлично ориентируясь в непростой радиально-кольцевой структуре московского движения. Проехав Фрунзенскую набережную, Лауфер плавно свернула на Лужнецкий метромост и наконец прервала гнетущую тишину в салоне:
     — Алекс, дорогой, мне совсем не нравится твоё настроение, — Грета говорила по-русски прекрасно, лишь с лёгким, приятным акцентом. — Тебя так встревожила встреча с прокурором? Ну проверка, она же не первая и не последняя! Чего ты опасаешься? Скоро мы приедем в Переделкино, там чудесная природа, и нам обещали рыбу на углях. Кстати, я познакомлю тебя со своей подругой, она тоже «железно-дорожник»... Правильно я назвала твою профессию?
     Она мило улыбнулась и не стала добавлять, что этот немецкий «железнодорожник» — Хана Ланге — вот уже больше часа ждала их на загородной даче, чтобы в непринуждённой обстановке, за обильным столом аккуратно прощупать эмиграционные настроения Павлова и оценить перспективы его вербовки.
     — Ты не понимаешь, Грета, это не простая ведомственная ревизия, — Павлов мрачно посмотрел на супругу. — Это прокурорская проверка. После неё меня могут в два счёта уволить, а то и чего хуже — даже представлять не хочу. Как назло, именно в последнее время на станции пошли сплошные накладки, особенно связанные с перевозкой спецгрузов — самых ответственных, скажем так. И ещё этот следователь Тросян... Он стал некой притчей во языцех, самый обсуждаемый в нашей среде человек. Чрезмерно жёсткий. Я пообщался с ним сегодня и, судя по обозначенным им критериям, понял: он выявит абсолютно все уязвимые места в работе Ховрино. Я предчувствую самые серьёзные неприятности.
     — Не узнаю тебя, Алекс, возьми себя в руки, — нахмурилась жена. — Насколько серьёзна угроза, о которой ты говоришь? А Михаил Ильич? Отец же твой замминистра, неужели он не поможет? И этот прокурор... Неужели нельзя как-то на него повлиять или опорочить? В крайнем случае у нас всегда останется возможность уехать. При определённых обстоятельствах ты прекрасно найдёшь себя и в Германии. Сегодня мы поговорим об этом подробнее, уже скоро приедем.
     — Хорошо... — Павлов нервно побарабанил пальцами по панели. — Слушай, остановись-ка у метро, я позвоню маме. Сестра с мужем и детьми как раз вернулись из Ялты, хотели собраться на мамины пироги. Скажу, что мы только завтра заедем.
     У метро «Юго-Западная», прямо перед входом, Грета припарковала «Ауди». Павлов быстро вышел и скользнул в первую же свободную будку телефона-автомата.
Буквально через минуту он вернулся. Сев в машину и тяжело захлопнув дверцу, угрюмо произнёс:
     — Ничего не получится с Переделкином. Разворачивайся, Грета, мы возвращаемся в отделение дороги. Мама передала, что звонили от Уманского. На девятнадцать часов он назначил ещё одно экстренное совещание, и меня вызывают в обязательном порядке...
   
     В начале двенадцатого ночи в кабинете генерала Малышева за длинным столом для совещаний сидело около десяти человек: сам хозяин кабинета, начальники отделов Акимов и Большов, Круглов, несколько старших офицеров в форме из других управлений Комитета, а также Московский транспортный прокурор Прусов. Все внимательно слушали Тросяна.
     — Сегодня первый проверочный день мы с Кругловым провели непосредственно в аппарате Московского отделения Октябрьской железной дороги, — уставшим, но твёрдым голосом докладывал он. — Встретились с начальником отделения и руководителями отделов, изучили служебные документы о состоянии дел в Ховрино. Впечатление гнетущее. Я не буду сейчас отвлекать ваше внимание на обострившиеся проблемы хищений грузов из вагонов и производственного травматизма — их мы тщательно изучим в ходе плановых мероприятий. Откровенную тревогу вызвало другое: резко увеличившееся за апрель и май число аварий и браков при сортировке вагонов с опасными грузами.
     Тросян пододвинул генералу подготовленные бумаги.
     — Посмотрите эту справку с описанием случаев и кратким содержанием нарушений. За два месяца — пять сходов вагонов с рельсов и одиннадцать столкновений с тяжёлыми техническими повреждениями из-за превышения скорости сцепки при формировании составов. Самые серьёзные инциденты начальник станции Павлов попытался скрыть от учёта и надлежащего расследования. Имею в виду попытку автоматического роспуска с горки цистерны с ядовитым сжиженным газом в мае, а также вчерашнее повреждение платформы с радиоактивным грузом. Как они допустили её сцепку с составом без маневрового локомотива — уму непостижимо! А ведь это платформа с тремя универсальными двадцатифутовыми контейнерами, в каждом из которых находятся десятки специальных стальных бочек с порошкообразной закисью-окисью урана.
     В кабинете воцарилась звенящая тишина.   
     — Причина ЧП — сильнейший удар при сцепке на неприемлемо высокой скорости. Груз сейчас задержан. Обнаружились деформация деревянных креплений, которые должны были препятствовать перемещению бочек в пути, и сильное смещение самих емкостей. Прямо сейчас идёт тщательная проверка представителями Гражданской обороны Москвы, вызваны специалисты с предприятия-отправителя. Оказалось, что об этих случаях даже не довели до сведения начальника отделения дороги Уманского! На оперативном совещании с нашим участием, которое завершилось поздно вечером, принято решение о введении немедленного контроля руководства отделения за роспуском вагонов с опасными грузами и за состоянием секретности при обработке документов на станции Ховрино. Своим приказом Уманский уже объявил строгие выговоры Павлову, ревизору по безопасности и начальнику отдела движения. Окончательное решение о соответствии Павлова занимаемой должности будет принято по завершении нашей проверки.
     Тросян сделал паузу и посмотрел прямо на Малышева:
     — И вот главная деталь. По моей просьбе подняли графики дежурств. Выяснилось, что большинство аварийных случаев, включая оба скрытых инцидента, произошли именно тогда, когда на путях работала бригада составителей поездов некоего Звягинцева, переведённого со станции Москва-Сортировочная-Киевская в начале апреля. В приватном разговоре со мной Уманский посетовал, что объективные предпосылки к столь резкому росту нарушений за последние два месяца просто отсутствуют. Кроме человеческого фактора он причин не видит. Полагаю необходимым расширить рамки нашей проверки и установить: не были ли эти аварии преднамеренными, нацеленными на тяжелейшие экологические последствия? Границы станции Ховрино, как вы знаете, со всех сторон плотно окружены жилыми спальными районами. Для сведения: составительская бригада Звягинцева заступает на очередное дежурство в восемь утра во вторник. Но мы с Кругловым начинаем проверку в Ховрино уже завтра, в воскресенье. Ждать понедельника мы не будем.
     Тросян устало сел на стул и потянулся к стакану с водой.
     — Согласен, у нас есть все основания обострить линию проверки и оперативно разобраться, содержат ли изложенные обстоятельства признаки подготовки к диверсии или акту терроризма на станции Ховрино, — Малышев обвёл суровым взглядом присутствующих. — В этой связи…

     Только в третьем часу ночи уже наступившего воскресенья Акимов, Тросян и Круглов окончательно дообсудили детали предстоящих оперативных мероприятий.
     — Ну что, ещё по чашечке кофе? — Акимов задумчиво посмотрел на уставших коллег. — Нет? Тогда осталось последнее действие, и расходимся отдыхать. Иван Дмитриевич, вы ведь обеспечены табельным оружием, но сейчас приехали без него? Я так и думал. За вами по ведомости пистолет Макарова числится, но мы сейчас обойдёмся без бумажных формальностей — генерал Малышев лично распорядился. Пройдите с Олегом в нашу дежурную оружейную часть и получите ПСМ. Этот малогабаритный пистолет со специальной кобурой скрытого ношения на поясе куда более удобен. Он выдаётся вам для применения в случае крайней необходимости. Искренне надеюсь, что до этого не дойдёт.
     Подполковник поднялся из-за стола и похлопал Круглова по плечу:
     — Но не забывайте, Иван Дмитриевич, что основная задача Круглова — ваша физическая защита, не загружайте парня своими прокурорскими бумагами. И ещё: вы предупредили супругу, что дома сегодня не ночуете? Хорошо. Поселим вас в нашей служебной квартире в доме рядом с Ярославским вокзалом. Машина внизу, Олег вас проводит. Сегодня около восьми вечера мы снова соберёмся здесь, в Комитете. Наша работа переходит в круглосуточный режим. Мы обязаны не просто не допустить новых аварий с опасными грузами в Ховрино, но и полностью ликвидировать саму угрозу диверсии . Квартира остаётся за вами на весь период проверки. Вы не должны тратить драгоценное время на ежедневную дорогу в Жуковский и обратно...

Глава 4  Вот что задумано

     В воскресенье, около половины шестого утра, с территории посольства Федеративной Республики Германии на Мосфильмовской улице выехал посольский продуктовый фургон, ежедневно в это время направляющийся на Черёмушкинский рынок. Это был тёмно-синий микроавтобус «Фольксваген» без окон в грузовой части и со сдвижными дверями с обеих сторон. В кабине кроме водителя никого не было.
На перекрёстке фургон свернул на Университетский проспект, пересёк Мичуринский и продолжил движение в сторону смотровой площадки. Дороги были пустынны, лишь за «Фольксвагеном» метрах в тридцати ехал серый «Москвич». Перед самой смотровой микроавтобус свернул к громаде университета и за поворотом к его жилому блоку на мгновение остановился, но тут же продолжил путь.
    Хана Ланге — плотная женщина лет тридцати пяти, маленького роста, с открытым, усеянным веснушками лицом. Светлые волосы выбивались из-под её косынки с олимпийской символикой. Одета она была в советские серо-голубые «техасы», белую футболку, кеды и студенческую куртку болотного цвета с эмблемой университета.
В секунду покинув грузовой отсек микроавтобуса, Хана огляделась. Кругом ни души — момент её выхода из фургона остался незамеченным. Поправив висевший за плечами армейский зеленоватый вещмешок и перехватив в руке небольшую плетёную корзину для грибов, она перешла дорогу. Возле входа в ДК университета, под козырьком конечной остановки первого автобуса, следовавшего прямо до площади Революции, Хана пристроилась рядом с двумя женщинами среднего возраста и молоденьким парнишкой.
Через несколько минут подъехал первый утренний ЛиАЗ. Ланге вошла в салон, привычным жестом бросила пять копеек в кассу самообслуживания, отмотала и оторвала билетик, после чего села на пассажирское сиденье прямо за водителем. Автобус тяжело тронулся, направляясь в сторону центра. Хана не могла видеть, что следом за ним от бровки тротуара плавно двинулся и серый «Москвич».
     Совместная операция Федеральной разведывательной службы Западной Германии и американского ЦРУ вступала в завершающую фазу. Её целью было подорвать и дискредитировать Советский Союз изнутри: серия спланированных техногенных катастроф на транспорте должна была наглядно доказать миру факт глубокого кризиса и застоя в советской экономике.
     Хана Ланге утром направлялась на бесконтактную встречу со своим связником - куратором нескольких агентов немецкой разведки в Москве, и закладку контейнера для реализации намеченного диверсионного акта: в ее вещмешке лежала прямоугольная жестяная банка из-под печенья, искусно закамуфлированная под кусок отколовшейся сосновой коры. Внутри находился мощный заряд пластита на основе гексогена и часовой механизм. Сами капсюли-детонаторы, способные от малейшего толчка поднять на воздух железнодорожный товарный вагон, были здесь же, но предусмотрительно изолированы в отдельной упаковке.
     Ланге не удалось прошедшим вечером встретиться с Павловым, но Лауфер поздно ночью сообщила все подробности о начале прокурорской проверки, усилившемся контроле за безопасностью движения на станции Ховрино, повышенном внимании к работникам, обеспечивающим любые маневровые работы. Ланге поняла - планируемое мероприятие необходимо провести в первый же день выхода Зягинцева - Деркача на работу, то есть во вторник, другой возможности, скорее всего, не представится и согласовала свои действия по инстанциям.
     Примерно через полчаса заполненный на треть автобус остановился напротив входа в метро Площадь Революции. Ланге вышла последней и   посмотрела вслед всем своим попутчикам, уже входящим в вестибюль станции. Московское летнее утро набирало обороты, было тепло и свежо одновременно, около двадцати градусов, чисто, на тротуарах ни соринки, вдоль Александровского сада и мимо нее к зданию Метрополя проезжали уже нередкие машины, проход к Красной площади, работающей в круглосуточном режиме, понемногу заполнялся проснувшимися туристами и потенциально в дальнейшем покупателями ГУМа на момент его открытия. Никто не обращал на Ланге никакого внимания, ничего подозрительного она не замечала и когда спускалась по эскалатору. В длиннющем практически пустом в это время переходе на станцию Проспект Маркса, несколько раз незаметно оглядывалась, но кроме пожилой женщины с тяжелой сумкой метрах в десяти от нее, больше за ней никто не шел. Уже на кольцевой линии, она периодически переходила из вагона в вагон и дважды меняла поезда на обратное движение. На станции Киевская, убежденная в отсутствии за собой слежки, вышла в город к платформам пригородных поездов Киевского вокзала…
     В семь часов двадцать минут в кабинете Малышева раздался звонок.
     — Товарищ генерал, разрешите доложить, — раздался в трубке голос Акимова. — Ланге только что села в электричку на Киевском вокзале, отправлением до станции Апрелевка. В толпе грибников на перроне ребятам удалось незаметно поставить ей на куртку радиомаркер. Теперь мы можем вести её дистанционно и не «светиться» рядом. Судя по маскараду с корзиной, она действительно разыгрывает поход в лес, а тяжёлый вещмешок — лишнее подтверждение, что объект идёт на агентурную передачу.
     — Хорошо. Максимальное внимание и осторожность, — жестко отозвался Малышев. — С учётом привлечённых «смежников» у нас достаточно сил и средств, чтобы взять Ланге с поличным — либо в момент встречи, либо при закладке контейнера. Докладывайте мне о малейших изменениях незамедлительно.
     Почти все пассажиры электрички, как и Ланге, вышли на платформе Победа — последней остановке перед Апрелевкой. Это было стародачное место, славившееся своими грибными лесами. Большая часть людей сразу углубилась в чащу справа по ходу движения от Москвы, остальные повернули налево, в лесной массив за одноимённым посёлком.
     Хана изучила расписание поездов, зашла в маленький продуктовый ларёк и купила треугольный пакет молока, калорийную булочку и пачку сигарет. Присев на лавочку, она перекусила, закурила и осмотрелась: поблизости никого не осталось, платформа опустела. Бросив взгляд на часы — было начало девятого, — Ланге энергично двинулась по ведущей в лес улице посёлка. По пути она приветливо кивнула и поздоровалась с двумя молодыми женщинами: по-русски говорила абсолютно без акцента.
     На середине узкого деревянного мостика через двухметровую речушку Свинорку Ланге вновь внимательно осмотрелась и вошла по хорошо утрамбованной тропинке в смешанный, с преобладанием вековых сосен, лес. Пройдя метров триста, она свернула влево на едва приметную стёжку и минут через пять оказалась у обширного, живописного озера. На берегу прямо на траве сидело несколько человек — судя по всему, одна компания. Они завтракали, разложив рядом корзины, переполненные грибами.
     — О, девушка, поздненько вы вышли на охоту, все грибы мы уже собрали! — добродушно забалагурил один из парней. — Давайте мы вам отсыплем немного?
     — Что вы, — заулыбалась Ланге. — Я не столько за грибами, сколько погулять, подышать. А урожай — уж как получится.
     — Да шучу, ваш гриб от вас не уйдёт. Отдыхайте! — напутствовал тот же парень под весёлый смех товарищей. Ланге, продолжая улыбаться, прошла мимо.
     Обогнув озеро, она остановилась у высокой столетней сосны — когда-то красивейшего дерева, которое теперь погибало от нападения короеда. Ствол стоял почти голым, а вокруг него толстым слоем лежали осыпавшиеся крупные куски коры.
Ланге поставила корзинку, присела на мягкую, податливую лесную подстилку, сняла вещмешок и положила справа от себя куртку. Огляделась. Никого, тишина. Снова сверилась с часами — восемь сорок пять. Около девяти пятнадцати неподалёку должна пройти, не останавливаясь, её агентурный связник — Вера Белова. В подтверждение того, что за ней нет контроля, Вера должна быть с чёрной пластмассовой корзиной и ярким венком из луговых ромашек на голове. Ей и предстояло забрать взрывчатку.
     По-прежнему сидя и опираясь спиной о ствол, Ланге просунула руку под куртку, разгребла слой сухой хвои и едва нащупала деревянную дощечку, прикрывавшую вырытый в земле тайник, как вдруг услышал резкое дребезжание велосипедного звонка.
     К сосне, радостно улыбаясь, катила велосипед ладная, крепко сбитая девчонка со стрижкой под мальчика, одетая в шорты и зелёную майку.
      — Тётенька, здравствуйте! Как мне повезло, что я вас встретила, — затараторила она. — Потерялись, наверное, мои одноклассники, жду их тут уже минут сорок. Искупаться в озере хотели, позагорать и отдохнуть - летние каникулы начались. На той стороне есть пологое место, отсюда его не видно, если захотите поплавать — вам только туда. Мы в десятый класс перешли.  Сама-то я здесь, в посёлке живу, а они все из Апрелевки, на озере никогда не были, вот и растерялись, видимо.
     — Очень хорошо, — сдержанно отозвалась Ланге. — Но чем я могу тебе помочь?
     — Пожалуйста, разрешите мне оставить рядом с вами велосипед! Я бы через лес напрямик добежала до центральной тропинки — мы её так называем, — там столб с плакатом «Береги лес от пожара». Мы договаривались там ждать, если кто потеряется. С велосипедом через чащу не пройти, а по тропинкам кругом объезжать долго. Боюсь бросать его без присмотра — это подарок родителей за отличные оценки, вдруг украдут?
     — Ну ладно, — Хана быстро просчитала риски. — Минут пятнадцать у меня есть, не больше, мне ещё грибы собирать. А купаться вы всё-таки где будете?
     — На противоположной стороне, я же говорю. Сейчас приведу ребят и сразу к вам за великом!
     Девочка благодарно улыбнулась и скрылась в густой лесной чаще.
     В окружающей тишине, не шевелясь, Ланге две-три минуты размышляла и решила не отменять операцию. Спрятать взрывчатку — дело нескольких секунд, а место выбрано правильно и подготовлено с соблюдением высшей степени секретности. От закладки подобных материалов в черте Москвы в ведомстве давно отказались. Хана не сомневалась: Вера спокойно заберёт «посылку», улучив момент, ведь эта связная уже не раз выполняла подобные поручения.
     Оглядываясь по сторонам, Ланге развязала шнурок вещмешка, быстро вытащила взрывчатку и, сдвинув куртку, левой рукой нащупала дощечку. Развернувшись лицом к тайнику, правой она просунула закамуфлированный брусок в подготовленную нишу.
     Именно в этот момент мелькнувшая сверху тень обрушилась на неё, намертво прижав к земле. Адская боль в левом плече пронзила Ланге — ни вздохнуть, ни шевельнуться. В голове шпионки успело промелькнуть: «Я же инструктор по джиу-джитсу, а скрутили как девчонку, даже моргнуть не успела!» От нарастающей боли Ланге застонала.
     — Лежи молча, не рыпайся, не то тут же сломаю руку, — услышала она над ухом знакомый девичий голос и замерла. Прижав шпионку коленом и жёстко зафиксировав её левую руку на болевой узел плеча, девчонка «десятиклассница» безжалостно и надёжно контролировала каждое её движение.
     Прошли считаные секунды, и вокруг зажужжала кинокамера, защелкали затворы фотоаппаратов, фиксирующих лежащую на животе Ланге с зажатым в правой руке контейнером. Через мгновение её резко подняли и защёлкнули на запястьях наручники. Немка молчала, лишь от пережитого стресса и острой боли из глаз градом текли слёзы.
     — Ну, Оля, впечатлила! Благодарю, — подполковник Акимов приобнял за плечи выглядевшую совсем юной лейтенанта госбезопасности Ольгу Шилову, мастера спорта по самбо.
     — Не стоит благодарности, товарищ подполковник. Самое трудное было босиком бесшумно подобраться к ней сзади. Хорошо, что вокруг мягкая трава. А узел плеча — мой любимый болевой в партере. Пойду поищу свои кеды, сбросила их где-то в кустах.
    Ланге усадили на раскладной табурет, дали воды и помогли умыться. Она тяжело, испуганно дышала, бросая быстрые взгляды по сторонам. Стоящий перед ней мужчина лет пятидесяти в тёмных брюках и светлой рубашке навыпуск спокойно, глядя ей прямо в глаза, произнёс:
     — Я следователь по особо важным делам Управления КГБ СССР по Москве и Московской области Ковалёв. Пожалуйста, назовите своё имя, фамилию и цель пребывания в этом лесу.
     Ланге, то закрывая, то открывая глаза, упорно молчала.
     — Довожу до вашего сведения, что мы располагаем всей информацией, — Ковалёв сделал паузу и, пристально глядя на шпионку, которая уже буквально пожирала его взглядом, продолжил: — Вы — Хана Ланге, советник по культуре посольства ФРГ. Сегодня в отношении вас оформляются материалы по статье шестьдесят пятой Уголовного кодекса РСФСР — шпионаж и подготовка диверсии. Весь ваш сегодняшний маршрут задокументирован и подкреплён фото- и видеоматериалами. Мне известно, что вы прекрасно владеете русским языком и понимаете меня. Ответьте: с кем и в какое время у вас намечена встреча в лесу? Сейчас девять часов. Скоро мы закончим осмотр места происшествия, после чего вы будете доставлены в Москву для официального уведомления МИД СССР и вашего посольства.
     Ланге по-прежнему молчала, однако при упоминании времени и скорого отъезда заметно забеспокоилась и бросила быстрый, полный тревоги взгляд на часы, а затем по сторонам.
     Этот жест не укрылся от контрразведчиков.
     — Странно она заволновалась, — негромко сказал Ковалёв, отведя Акимова в сторону. — Похоже, после закладки у Ланге должна состояться визуальная встреча с агентом — стандартная проверка благонадежности на маршруте отхода. И время поджимает, встреча вот-вот начнётся. Немедленно направьте все оперативные силы на прочёсывание. Всех, кто вызывает малейшие сомнения или оказался в лесу без документов, — задерживать до выяснения...
    
     Вера Белова — высокая, внешне очень приятная женщина со спортивной фигурой — вот уже больше часа шла по лесу. На ней были старые американские джинсы неопределённого цвета, лёгкий голубой свитер и синие кроссовки «Москва». В руках она несла чёрную пластмассовую корзинку, переполненную отборными подосиновиками. Май и начало июня в том году выдались необыкновенно тёплыми. Подмосковье удивляло аномально ранним началом грибного сезона и настоящим изобилием.
     На контрольную встречу с последующим изъятием контейнера Вера добиралась от Киевского шоссе, поймав попутку до нужной просеки. Свыше трёх километров по лесным тропинкам она прошла, ни разу не сбившись с маршрута и совершенно не уставая. В декабре прошлого года Беловой исполнилось пятьдесят, но она серьёзно относилась к здоровью, ежедневно занималась физкультурой и бегала по утрам. В лесу то и дело встречались другие грибники, обстановка казалась совершенно мирной и безопасной. Ещё в начале пути Вера сплела венок из сочных жёлтых одуванчиков, в изобилии росших на полянах, и украсила им голову — это был условный знак чистоты маршрута.
     Белова строго контролировала время и в начале десятого уже подходила к лесному озеру. До мимолетной встречи  с резидентом оставалось две-три минуты.
     И вдруг внутри у неё всё оборвалось. За поворотом тропинки, метрах в десяти, спиной к ней стояла пожилая пара, а лицом — молодой коротко стриженный парень. Сложилось чёткое впечатление, что он проверяет у них документы. Взглянув влево, Вера увидела аналогичную картину: чуть глубже в чаще трое местных что-то испуганно рассказывали крепкому мужчине её возраста.
     В этот момент молодой парень заметил Белову. Он резко отпустил стариков и уверенно двинулся ей навстречу.
     Вера, сама от себя не ожидая такого, поддалась панике. Она круто развернулась и бросилась вправо, напролом через лесной бурелом. Вначале позади ещё слышался треск сучьев и крики погони, но вскоре звуки затихли.
     Вера продолжала нестись вперёд, продираясь сквозь густой, колючий кустарник. Одуванчики из венка летели во все стороны, а саму корзину с отборными подосиновиками она выронила где-то позади, даже не заметив этого.
    Минут через десять безумного бега она вырвалась на совхозное клубничное поле, за которым, метров через двести, начинался новый лесной массив. Клубничные грядки так и горели ярко-красным цветом. Среди них копошились сотни людей, собиравших ягоды. Задыхающаяся Белова, не разбирая дороги, бросилась прямиком по посадкам, не обращая внимания на возмущённые крики. 
     Перебежав поле, на самой опушке леса она вдруг услышала громкую весёлую музыку и детские голоса. Сквозь деревья проглядывал деревянный забор, а за ним — аккуратные зелёные домики. Вера поняла, что оказалась возле пионерского лагеря. В месте, где к ограде примыкала хозяйственная постройка, она отжала две штакетины снизу и, скользнув в образовавшуюся щель, никем не замеченная пролезла внутрь.
Впереди виднелась широкая аллея, заполненная шумной детворой и взрослыми. Обнаружив неподалёку кран с летней водопроводной водой, Белова быстро привела себя в порядок: умылась, почистила джинсы, оттёрла испачканные клубничным соком кроссовки и, немного переведя дух, по узкой асфальтированной дорожке вышла к людям. Никто не обратил на неё внимания. Оказалось, что в это воскресенье в лагере был родительский день, и посетители заполонили всю территорию.
     В десять часов начался подготовленный отрядами концерт. Все гости постепенно стянулись к открытому летнему кинотеатру, где в задних рядах затерялась и Белова. Первые пять минут она отрешённо смотрела на сцену, слушая детские песни: «Солнечный круг» сменился торжественным «Бухенвальдским набатом», затем задорным «Антошкой».
     Но тревожные мысли мешали отвлечься. Действительно ли её пытались задержать? Была ли за ней погоня? Что сейчас с Ханой Ланге и контейнером? Стоит ли считать, что она полностью разоблачена? А если так, то как поступить — затаиться или самой прийти на Лубянку с повинной?
      А сегодня в четырнадцать часов у неё назначена встреча со Звягинцевым-Деркачом для сообщения ему о "посылке" и месте ее получения. Но продолжится ли эта смертельно опасная "игра" на станции Ховрино с учётом утреннего провала у озера — Вера не знала.
         Белова расслабилась. Внезапно ей вспомнилось, как эта с виду красивая любовная история на деле оказалась этапом целенаправленной операции по привлечению её к сотрудничеству с западногерманской разведкой.
     Всё началось с лёгкого флирта летом 1970 года. Тогда тридцатипятилетняя, эффектная блондинка — к тому же замужняя, — Вера работала ведущим специалистом со знанием немецкого языка в фондах Всесоюзной библиотеки иностранной литературы. На проходившей в Москве Конференции библиотечных ассоциаций она познакомилась с Лео Вернером — немецким писателем и литературоведом, составлявшим антологию произведений русских авторов девятнадцатого века. Высокий, спортивный, широкоплечий и внешне чрезвычайно привлекательный, он сразу вскружил ей голову. Возникшая симпатия быстро переросла в длительный тайный роман.
     Ежегодно Вернер два-три раза прилетал в Москву. Вера, ослеплённая страстью, не задумываясь выполняла его «невинные» просьбы: изыскивала и копировала для него закрытые документы с грифом «Для служебного пользования» из спецхранов своей библиотеки и знаменитой «Ленинки».
     Расплата наступила через четыре года на Франкфуртской книжной ярмарке, куда Белову включили в состав советской делегации в качестве переводчика. Там и произошла вербовка. На второй день работы выставки прямо в павильоне, в переходе между залами, она неожиданно столкнулась с Вернером. Лео тут же увлёк её в одно из пустующих служебных помещений. Она отсутствовала чуть меньше пятнадцати минут — никто из коллег по делегации ничего не заметил. Даже приставленный к ним "специальный сопровождающий" не обратил внимания: все постоянно отвлекались на многочисленные стенды в разных концах огромного комплекса, отвечая на вопросы посетителей.
     Белова согласилась на сотрудничество практически сразу, когда ей безжалостно раскрыли глаза на то, какой ущерб она уже нанесла своей стране. Лео прямо заявил, что она годами продавала государственные секреты. Иначе как ещё объяснить тот факт, что за три последних года семья скромного библиотечного работника Беловой обзавелась кооперативной трёхкомнатной квартирой на Таганке, новенькими «Жигулями» и дачей в престижных Жаворонках? Вера мгновенно похолодела, отчётливо поняв, какие последствия её ожидают на Родине в случае отказа и безоговорочно согласилась на сотрудничество с немецкой разведкой...
      Белова мысленно призвала себя взять в руки и заглушить панические воспоминания. На часах — одиннадцать. Концерт подходил к концу, и Вера не спеша встала с лавочки и по центральной аллее двинулась к лагерным воротам.
     — Ребята, подскажите, далеко ли до железнодорожной станции? — спросила она у двух дежуривших на КПП подростков лет четырнадцати, одетых в шорты, белые рубашки с коротким рукавом и красные пионерские галстуки. — Меня сюда подвезли на машине, теперь нужно как-то возвращаться.
     — Точно и не скажем, нас в лагерь на автобусах привезли, — недоуменно развёл руками один из них.
     — А вы идите прямо по дороге, выйдете в посёлок, там и спросите, — вежливо добавил второй.
     Белова пошла по просеке через сосновый лес. Настроение у неё постепенно улучшалось.
     «Обо мне никто ничего не знает, — рассуждала она про себя. — Если с Ланге что-то и случилось, меня это вряд ли затронет. Самое главное — там, у озера, за мной никто не погнался. Может, я зря запаниковала? Сяду в электричку, документы у меня в порядке. Деркача нужно только предупредить, чтобы затаился, не допускал проколов и оставался тише воды ниже травы на своей работе».
     Вот и посёлок. Жителей на улицах не было видно: воскресенье, все отдыхают. Наконец около водоразборной колонки Вера заметила мужика неопределённого возраста — в чёрных семейных трусах, рваной майке и резиновых сапогах. Он активно нажимал на рычаг, наливая воду в алюминиевую молочную флягу. Узнав у него, что до станции меньше километра и можно дойти не сворачивая, Белова, совершенно успокоенная и воодушевлённая, направилась дальше.
     Она перешла речку Свинорку по старому деревянному автомобильному мосту и, обернувшись, на мгновение залюбовалась чинно плывущей утиной семейкой.
И замерла. В пяти метрах позади неё шёл тот самый мужик от колонки — но уже наспех одетый в брюки и куртку. А навстречу Вере быстрыми шагами двигались двое крепких, спокойно улыбающихся парней в одинаковых синих джинсах.
     — Ну и бегаете вы, женщина! Отличная подготовка к кроссу по пересечённой местности, — сказал один из них, подойдя к ней вплотную. — Мой товарищ два часа назад очень хотел познакомиться с вами в лесу, а вы умчались, да так лихо. Он подался было следом, да сразу вывихнул ногу — так и не смог с вами посоревноваться.
     Белова, оказавшись в плотном кольце троих мужчин, покачнулась. На мгновение ей показалось, что она теряет сознание. Липкий страх и полное отчаяние затопили всё её существо...

Глава 5  Загнанный в угол

      Солнечным воскресным утром второго июня Деркач проснулся в своей новенькой однокомнатной квартире на улице Лавочкина в отличном расположении духа,
     - Все не так плохо, Петя, развязка приближается, впереди обеспеченная жизнь за пределами этой ненавистной страны, - мысленно он всегда обращался к себе по своему настоящему имени, так и не привыкнув к паспортному – Сергей (сколько имен он сменил с военного времени и не помнил), - ведь именно сегодня встреча с агентурным связником для конкретизации завершающего задания, - Деркач уже стоял посередине комнаты, делая зарядку.
     В свои шестьдесят с небольшим, он сохранил атлетическое сложение, был физически сильным, гибким и выносливым, чему способствовали ежедневные часовые упражнения по приемам рукопашного боя с имитацией ударов руками, ногами, локтями и коленями, основы которых он получил еще в Варшавской школе Абвера.
     Почти два месяца Деркач жил в этой квартире после отселения из аварийного дома, так и не привыкнув к отсутствию бытовых городских удобств по сравнению с КолобОвским переулком в центре Москвы, однако до станции Ховрино, нового места работы - всего три автобусных остановки, а это главное.
     Вчера около 23 – х часов у одного из выходов метро Речной вокзал на афишной тумбе, в том числе увешанной различными частными объявлениями, прочитал отпечатанное на машинке приглашение на воскресную велосипедную прогулку по парку «Дружба» с рассказом об истории парка и указанием телефона для возникших вопросов: 192-14-57. Последние четыре цифры предназначались Деркачу и означали время и место его встречи в воскресенье с «куратором» (место, время таких встреч и порядок оповещения был оговорен ранее на начальных этапах восстановленного контакта).
     В половине второго дня Деркач, в серых летних брюках, белой рубашке с коротким рукавом и светлых импортных парусиновых туфлях, с барсеткой в руке, вошел в ГУМ через один из входов со стороны улицы 25-го Октября. Почти два часа перед этим он «кружил» по Москве, используя весь арсенал приемов, которым научили в немецких военных спецшколах, а также индивидуальные наработки из собственного опыта, профессионально проверяя наличие за собой слежки, и был полностью убежден в отсутствии за собой чьего - либо наблюдения. До назначенной ему на 14 часов встречи оставалось совсем немного.
     Не торопясь, Деркач прошел к фонтану в центре универмага, минуту постоял, осматриваясь, и уже не обращая внимания на толпы покупателей, штурмующих практически все отделы с одеждой, обувью и с чем – либо еще, нигде более не задерживаясь, поднялся на третий этаж, перешел на третью линию и занял очередь в столовую N 57. Примерно в это время именно в очереди он должен был пересечься с Верой Беловой и уже вместе за обедом накоротке переговорить. Но Вера не появилась - впервые, четыре предыдущие встречи с ней произошли без накладок. Вскоре подошла его очередь, и Деркач взял при входе поднос, алюминиевые ложки и вилки и подошел к раздаче. Утром он практически не завтракал, поэтому на подносе появились яйцо под майонезом, селедка с луком, рассольник, ленивые голубцы, кисель со сладким пирожком и четыре кусочка «Орловского»: именно в обед вне зависимости от ситуации Деркач предпочитал всегда плотно подкрепляться.
     С полным подносом он обошел весь обширный зал столовой, якобы подыскивая свободное место – Веры нигде не было. Выбрав, наконец, стол рядом с входом, принялся за еду, посматривая через открытую дверь на входящих и выходящих женщин. Через несколько минут, сидевшие рядом с ним  пожилой мужчина с подростком закончили обедать, и ушли, забрав свои подносы. Тут же к нему подсели двое широкоплечих молодых парней, немногим больше двадцати, внешне приезжих, с явным налетом провинциальности в одежде, с полными подносами еды. Деркач внезапно ощутил беспокойство от их присутствия, уловив на себе их быстрые «цепкие», оценивающие взгляды, контрастирующие с внешне простецкими лицами. И сели они странно - по бокам от Деркача, создав затруднения не только ему, но и себе, заставив стол тарелками.
  — Здравствуйте, дядя! Потесним вас маленько. Ух и запарились мы в этом огромном магазине с самого утра, проголодались страшно, — затараторил, добродушно улыбаясь, рыжий конопатый парень. — Хорошо, в очереди добрые люди подсказали, где можно вкусно и, главное, недорого поесть.
Ничем не выдав нахлынувшего волнения, Деркач спокойно поддержал разговор:
     — Да, эта столовая — практически единственное место в ГУМе, где цены не кусаются. Так вы здесь с утра и всё ещё без покупок? — прощупал он собеседников. — Неужели ничего подходящего не нашли?
     — Что вы! — подключился второй, смуглый крепыш. — Мы сейчас сразу в трёх очередях стоим. Женам — за осенними сапогами и польской косметикой, а себе джинсы караулим. Ещё часа два стоять, не меньше. Сами мы из города Кирсанова, слышали про такой? Тамбовские мы. А вы сами-то москвич?
     — Нет, ребята, потомственный калужанин. Вот сейчас пообедаю, закуплю продуктов в гастрономе на первом этаже — и на электричку. Ничего другого меня в столице не интересует.
     Деркач внутренне напрягся. Интуиция старого диверсанта криком кричала о смертельной угрозе, исходящей от этих парней. Он решил окончательно проверить свои ощущения:
     — Да, вкусная здесь еда. А мне ведь предстоит дальняя дорога... Пойду-ка я возьму себе ещё творожной запеканки и стакан сока.
     — О, точно! Мы с Саней тоже на неё смотрели, да взять поленились. Я с вами пройдусь, — крепыш тут же поднялся со стула и последовал за Деркачом.
     «Что ж, вот и прояснилась причина неявки связника, — лихорадочно соображал Деркач на ходу. — Очевидно, её взяли. Я так и не узнаю тему встречи. У этих "приезжих" есть моё описание, но оно, скорее всего, приблизительное. Они не уверены до конца, тот ли я, кто им нужен».
     Все мысли Деркача мгновенно сосредоточились на выборе жёсткого варианта противодействия. И он принял решение.
     С тарелками и стаканами в руках они вместе с кирсановским крепышом вернулись к столу. И тут, словно случайно усаживаясь на своё место, Деркач резко опрокинул полный стакан с яблочным соком прямо себе на руки, обильно залив стоящую на столе барсетку.
     — Вот незадача, всё такое липкое и неприятное, — Деркач поднялся из-за стола. — Ребята, вы же ещё не уходите? Я быстро помою руки, протру барсетку и вернусь. Кисель с пирожком и запеканку надо обязательно доесть.
     Проходя в середине зала мимо зеркальной витрины с образцами кондитерских изделий, он среди многолюдной толпы всё же уловила в отражении силуэт рыжего. Тот шёл в нескольких метрах позади. Последние сомнения исчезли. Деркач был готов к жёсткому, смертельному сопротивлению.
     В небольшой туалетной комнате с четырьмя изолированными кабинками у двух раковин никого не было, но сами кабинки оказались заняты. Деркач быстро протер водой барсетку. В момент, когда он мыл руки, в туалет с неизменной улыбкой вошёл рыжий и шагнул к нему:
     — Вот, дядя, и на меня ваш сок попал...
     Договорить парень не успел. Он рухнул как подкошенный от молниеносного удара. Резко развернувшись, годами отработанным движением Деркач с силой выбросил правый кулак точно в левый висок преследователя. Тот мгновенно потерял сознание.
Осознавая, что в туалет в любую секунду может кто-то зайти, Деркач перешагнул через неподвижное тело и стремительно вышел в коридор. Там он сразу столкнулся взглядом с крепышом, который в сопровождении милиционера почти бегом приближался к нему.
     — Мужчина, стойте! Мы из милиции! — закричал тот. — К вам есть вопросы!
Деркач весь подобрался, готовясь к схватке. Вдруг боковым зрением в двух шагах от себя он заметил дверь в служебное помещение столовой, куда в этот момент входила уборщица с горой грязных подносов. Вмиг шпион ворвался вслед за ней и защёлкнул замок. В дверь тут же бешено забарабанили.
     — Так, тихо! Я из милиции, — жёстко бросил Деркач испуганной женщине. — Срочно покажите, где запасной служебный выход? Мне нужно вызвать помощь, в зале хулиганы!
     Женщина испуганно махнула рукой в сторону арки, ведущей в посудомоечный цех. Оттуда Деркач выбежал на обширную кухню, где среди пышущих жаром плит и разделочных столов сновали десятки поваров в белых фартуках. Сзади уже доносился грохот выбитой двери, погоня возобновилась с криками и угрозами.
    — Где служебный выход? Я из милиции! — рявкнул он на пузатого повара, помешивающего что-то поварёшкой в огромной кастрюле.
     Тот, тараща от удивления глаза, прокричал: — Вот за мной коридор! И далее налево, через подсобку!
     Деркач бросился вперёд. Он понимал, что крепыш с милиционером не отстают, и ни в коем случае нельзя допустить, чтобы погоня выкатилась в торговые залы универмага — там любой покупатель бросится им на помощь.
     Шпион затаился в полумраке подсобки, присев на корточки сразу за поворотом коридора. Он не знал, сколько именно людей сидит у него на хвосте, но полагался на удачу и своё умение наносить разящие удары в уязвимые точки. Услышав, что преследователи уже буквально в метре, Деркач из полуприседа мощно рванулся им навстречу и жёстким, хлёстким движением вколотил стопу левой ноги в коленную чашечку первого бегущего.
     Им оказался крепыш. С диким криком он рухнул ничком, сильно ударившись лицом о кафельный пол. Сильно запыхавшийся сорокалетний милиционер не успел даже осознать, что произошло, как получил хлёсткий колющий удар пальцами в кадык и замертво свалился рядом. Деркач тут же наклонился и нанёс короткий, точный тычок кулаком в затылок стонущему крепышу. Тот мгновенно отключился. В коридоре снова воцарилась тишина.
     Через минуту Деркач уже выходил из служебного крыла столовой, даже не обернувшись на окрик пожилого вахтёра, сидевшего за столом с книжкой:
     — Вы куда? Пропуск есть?
     Диверсант ввинтился в бурлящий покупательский водоворот ГУМа и минут через десять вышел на улицу Куйбышева. Проверил — чисто, слежки не было. Он пересёк Красную площадь и смешался с туристической группой возле Лобного места как раз в момент, когда экскурсия подходила к концу. Уставший гид, мужчина лет тридцати, зазывал людей в автобус.
     — Извините, — вежливо обратился к нему Деркач. — Куда вы сейчас направляетесь? Можно к вам присоединиться? Поздно вечером уезжаю, а так хочется набраться впечатлений от Москвы, я ведь здесь впервые.
     — У нас по плану обзорная экскурсия по высотным зданиям столицы с заездом к жилому дому на Котельнической набережной, — гид покачал; головой. — Не могу вас взять, товарищ, свободных мест нет.
     — Ну, пожалуйста, — Деркач незаметно протянул ему новенькую десятирублёвую купюру. — Как вас зовут? Лёша? Может, всё-таки получится что-нибудь придумать?
Лёша бегло глянул на червонец и замялся:
     — Ладно... Садитесь в первом ряду, рядом со мной. Потеснюсь немного, уберу свои сумки.
     Затерявшись в середине экскурсионной группы, Деркач благополучно прошёл на Васильевский спуск, где их ожидал большой туристический «Икарус». Когда автобус плавно выехал на Москворецкую набережную, шпион наконец облегчённо вздохнул. Он оторвался.
     Но надолго ли? Поток машин полз по набережной с пешеходной скоростью, и Деркач с глухой тоской осознал: власти плотно вышли на его след. Это было лишь началом масштабной облавы, и впору было впадать в отчаяние. Ясно одно — он полностью раскрыт, и в квартиру на улице Лавочкина путь теперь заказан. Спасало лишь то, что в своё время в надёжном, приметном месте на территории станции Ховрино им были спрятаны крупные деньги и два комплекта чистых документов на разные фамилии. Этот резерв должен был обеспечить его эвакуацию за кордон после выполнения задания.
     Но как теперь прорваться к ховринскому тайнику, если на станции его, скорее всего, уже ждёт засада КГБ?
     В переполненном автобусе царило веселье. От избытка впечатлений люди со всех уголков страны, впервые попавшие в столицу, искренне радовались продолжению экскурсии и не отрывали взглядов от окон. Деркачу его присутствие среди этих простых, по-своему счастливых людей показалось невыносимо неуместным. Он внезапно ощутил липкую, удушающую тревогу.
     — Лёша, что-то мне нехорошо, — симулируя слабость, обратился он к гиду. — Давление, кажется, подскочило. На воздух мне надо. Вот речная прогулка была бы в самый раз, — и он указал на «речной трамвайчик», мирно шедший справа по Москве-реке.
     — Так через пару минут мы как раз будем проезжать мимо пристани у Большого Устьинского моста, — удивился Лёша. — Но как же экскурсия? Вы ведь хотели впечатлений!
     — Ничего, спасибо, Лёша, выйду, пожалуй. Дай команду водителю притормозить. И денег мне возвращать не надо, оставь себе.
     Вскоре Деркач уже сидел на нижней, закрытой палубе речного теплохода. Здесь он был практически один — все редкие пассажиры предпочли подняться на верхнюю открытую палубу. Шпион мрачно размышлял, наблюдая за проплывающими за стеклом исполинским зданием гостиницы «Россия» и вековыми стенами Кремля.
     «Стоят ли все те мытарства, что я испытал на грани жизни и смерти за прошедшие после войны десятилетия, ради эфемерной перспективы сытого существования на старости лет?» — Деркач прикрыл глаза. С калейдоскопической, безумной скоростью перед ним завертелось прошлое.
     Вот первый день плена: он лежит на раскалённом пустыре, обнесённом рядами колючей проволоки, среди нескольких тысяч таких же обречённых. Через неделю — лесной Дарницкий лагерь в пригороде Киева, где он, измученный последствиями контузии и тисками голода, ломается и соглашается на предательство. В ноябре сорок первого его переводят в Польшу: в Варшавской разведшколе Абвера окончательно оформляется его вербовка, и он собственноручно подписывает соглашение о сотрудничестве с немецкой разведкой. После курса разведчиков-ходоков его отправляют в специальную диверсионную школу, где натаскивают на проведение терактов.
     В новогоднюю ночь сорок второго года его группу из пяти человек впервые забрасывают самолётом под подмосковный Дмитров. Там он совершает свою первую крупную диверсию на железной дороге, пустив под откос стратегический эшелон с артиллерийскими снарядами, что привело к тяжёлым последствиям для наступающей Красной армии.
     Как старший группы в течение сорок второго и сорок третьего годов он неоднократно забрасывается в советские тылы, обеспечивая Берлин ценнейшими данными. Пока в ноябре сорок третьего при попытке переползти линию фронта через скованную льдом реку Волхов он попадает в плен. Стремясь избежать немедленного расстрела, он симулирует раскаяние и соглашается стать двойным агентом, но по пути в штаб армии зверски убивает капитана «Смерша», двоих конвоиров и совершает побег...
     Деркач резко мотнул головой и открыл глаза. На лбу выступил холодный пот.   
     — И чего я ударился в воспоминания, да ещё в самое неподходящее время? — Деркач мысленно оборвал поток сознания. — Может, мне ещё посмаковать всё то, что я натворил после войны? Или повиниться за аварии в Ховрино? Нет уж, Петя, возьми себя в руки. Соберись! Несомненно, твоей вины в очевидном провале диверсии нет. Ты в полном праве реализовать согласованный план эвакуации из этой проклятой страны. Нужно только решить, как именно это провернуть.
     Изначально схема побега выглядела безупречно. В один из рабочих дней, в самом начале смены, Деркач должен был заложить взрывчатку под вагон с опасным грузом, выставить таймер на двенадцать часов и спокойно покинуть территорию Ховрино. В условленном месте в начале Волоколамского шоссе, сразу за МКАДом, его ждал грузовой ГАЗ-53 Центрального рынка, оборудованный закрытой термобудкой. Машина отправлялась в командировку за рыбной продукцией в Ригу именно в запланированный день теракта — этому как раз способствовал Жора, заведующий одним из ключевых отделов рынка. Далее план предусматривал маршрут общественным транспортом через Вильнюс до Клайпеды, где для Деркача было подготовлено надёжное «окно» в морском порту.
     «Выходит, я теперь просто вынужден как-то пробраться на станцию к тайнику, — с досадой подумал шпион. — Без спрятанных там новых документов и денег мне ни до балтийского порта не добраться, ни на встречу со связным не выйти. Но где затаиться на ближайшие сутки?»
     Он отчётливо сознавал, что КГБ уже объявил его во всесоюзный розыск. Обратиться к сослуживцам по железной дороге или старым знакомым в центре — всё равно что добровольно явиться на Лубянку.
     В момент, когда теплоход начал плавно причаливать к пристани «Парк Культуры», Деркача внезапно осенило. Надежда! Его недавняя пассия, с которой он уже мысленно распрощался, уезжая в Дегунино. Она работала в знаменитом чешском пивном ресторане прямо здесь, в Парке Горького. О его истинной шпионской жизни вдова не знала абсолютно ничего, жила одна в тихой квартире. Это было идеальное место, чтобы переждать ночь.
     Окрылённый этой внезапной догадкой и соблазнительной возможностью выпить кружку ледяного «Праздроя» прямо сейчас — организму требовалась передышка после бойни в ГУМе, — Деркач сошёл на берег. Быстрым, уверенным шагом он углубился в тенистые аллеи парка.

Глава 6  Нелепая взятка

       Грета Лауфер не имела дипломатического статуса. Она работала в Москве под журналистской легендой и выполняла задания разведывательной службы ФРГ, серьёзно рискуя свободой в случае малейшего провала. Брак с Павловым — сыном влиятельного железнодорожного чиновника — изначально задумывался её кураторами как надёжная ширма от пристального внимания контрразведки. Этот союз должен был демонстрировать полную лояльность Греты стране мужа, её глубокое уважение к советской власти и существующим законам.
     Действенность и правильность подобного прикрытия Лауфер, как ей казалось, ощущала постоянно. Внимание органов госбезопасности выглядело подчёркнуто выборочным. Чекисты проявляли к ней интерес в основном тогда, когда она как журналист «Штерна» участвовала в официальных политических мероприятиях или встречалась с коллегами из западных стран. Грета не раз замечала за собой хвост, но эта слежка, надо признать, велась нарочито открыто. Всё это разительно отличалось от жесточайшего «колпака», под которым спецслужбы держали её коллег, имевших дипломатические паспорта.
     Роковая ошибка, допущенная немецкой разведкой при разработке прикрытия через замужество, заключалась в банальном незнании советских реалий. Брак гражданки из капстраны НАТО с советским подданным всегда воспринимался властями крайне негативно. А уж если речь шла о номенклатурном железнодорожном начальнике, имеющем прямой доступ к государственной тайне, — и подавно. Лауфер и её кураторам в Бонне было невдомёк, что с первого дня появления в Москве она находилась под круглосуточным негласным надзором, а каждое её действие скрупулёзно фиксировалось и анализировалось на Лубянке.
     Успешное внедрение в журналистскую деятельность и, что немаловажно, в закрытое столичное писательское сообщество, где немка уже чувствовала себя как рыба во воде, сыграли с ней злую шутку. Почти богемная жизнь, обожающий супруг, полное отсутствие бытовых и финансовых проблем со временем притупили её бдительность. Расслабившись, Грета начала совершать один тактический просчёт за другим.
     Среди её главных промахов были регулярные встречи в отсутствие мужа с его подчинёнными и сотрудниками Министерства путей сообщения, а также слишком активное общение с писателями и журналистами, чьи взгляды явно расходились с официальной линией партии. Добавьте к этому нелицеприятные характеристики советского строя в частных беседах и подозрительный информационный интерес к темам, никак не связанным с редакционными заданиями журнала «Штерн». Всё это лишь сильнее обостряло внимание контрразведки к её персоне.
     Прокурорская проверка в Ховрино поначалу была воспринята Лауфер как очередная бюрократическая рутина, элемент пресловутого «социалистического контроля и учёта», который никоим образом не должен был повлиять на положение её мужа. Однако субботняя встреча Павлова с прокурором в отделении дороги, закончившаяся для него немедленным строгим выговором, свидетельствовала об обратном.
     После экстренного вечернего совещания у Уманского Лауфер встретила супруга  уже в совершенно подавленном состоянии. В машине Александр всё время молчал. С чувством панической тревоги на лице он отрешённо сидел, погружённый в свои мысли, и неподвижно смотрел в одну точку.
     Уже дома, с раздражением и в двух словах, он процедил, что буквально со следующего утра вводится тотальный контроль руководства отделения дороги за безаварийным вагонооборотом на станции. Но страшнее было другое: Тросян потребовал, невзирая на воскресный день, предоставить к утру все материалы по происшествиям за последние два месяца, включая личные дела причастных к авариям работников. Попросив до утра его не беспокоить, Павлов, даже не притронувшись к ужину, ушёл спать.
     Со всей очевидностью Лауфер осознала: возникла смертельная угроза для всей её годовой работы в Москве. Под ударом оказалось всё — от только-только наложенного сбора секретных данных в Ховрино до планируемого там же через неделю крупного диверсионного акта...

      — Вот так новости, Грета... Как снег на голову, — тихо произнесла Ланге, встревоженно посмотрев на Лауфер. — Удивительно точна эта русская поговорка. Она как нельзя лучше описывает внезапно возникшее препятствие. Неслучайно я собираю и запоминаю местный фольклор.
     Поздним субботним вечером шпионки сидели в специальной изолированной комнате без окон в глубине здания посольства ФРГ. Помещение было оборудовано звукопоглощающими материалами, рассеивающими звуковые волны, а внутри непрерывно работал генератор помех для подавления любых радиосигналов и съема информации.
     — В чём причина столь внезапного вмешательства прокуратуры в деятельность станции? — спросила Хана.
     — Советская прокуратура, в отличие от нашей, вправе по своему усмотрению проверить работу абсолютно любой организации в этой стране, — Лауфер недоуменно покачала головой. — Точный повод её неожиданного внимания к разрабатываемому нами объекту пока не известен. Проверяющий прокурор — Тросян его фамилия, я запомнила — официально сообщил, что цели чисто ознакомительные, перед большой комплексной ревизией всех сортировочных станций Московского узла. Но можно ли верить его словам? Я сомневаюсь. Павлов, например, не верит. Он считает, что до его увольнения остались считаные дни.
     — В нашей ситуации карьера твоего мужа — это меньшее, что должно нас интересовать, — отмахнулась Ланге. — Даже хорошо, что моя встреча с ним в Переделкине не состоялась, зря мы её планировали. Рассчитывать на его вербовку всё равно не приходилось. Его неосознанное содействие в твоем внедрении в железнодорожную среду и так полностью оправдывает факт вашего замужества. Меня сейчас тревожит лишь одно: не допустили ли мы просчёт в искусственном создании аварийных ситуаций в Ховрино, слишком рано «спустив с поводка» Деркача? Не привлекли ли мы этим излишнего внимания к самому Звягинцеву?
     Ланге не скрывала своего глубокого беспокойства.
     — Согласна, пока одни вопросы, а времени на правильные ответы уже не остаётся, — медленно проговорила Лауфер. — Я пыталась аккуратно разузнать у Павлова о возможности его отца как-то повлиять на прокуратуру через Министерство, но получила категорический отказ. Единственное, что у нас остаётся — это каким-то образом отложить или сорвать проверку Тросяна хотя бы на неделю, до запланированной нами акции на станции.
     — И каким же образом?
     — Нужно жестко дискредитировать этого Тросяна, выставить его в неблаговидном свете и поймать за получением взятки. Мы же знаем, как негативно в Германии, да и во всей Европе, относятся к подобным вещам. А уж в Советском Союзе, думаю, реакция будет ещё жестче: как к грубому нарушению не только уголовного кодекса, но и фундаментальных принципов коммунистической морали.
      — Именно об этом я тоже думала и уже предприняла определённые действия, — кивнула Лауфер. — С учётом прокурорской проверки у нас больше нет недели на подготовку акции. Диверсия должна быть осуществлена в день рабочей смены Деркача, то есть в ближайший вторник. Мы обязаны отвлечь от него внимание и уже в понедельник полностью опорочить этого ретивого прокурора.
     — Получается, организационный день у нас всего один — воскресенье?
     — Да, времени в обрез. Но нам нужно лишь юридически зафиксировать факт дачи взятки Тросяну. Пока власти начнут разбираться, проверка будет немедленно остановлена. И, надеюсь, не на один день. В этой связи используй Алейник для непосредственной передачи денег. С учётом планируемой на вторник акции тема сбора информации по передвижениям опасных грузов через неё всё равно закрыта, и дальнейшая судьба этой женщины нас больше не интересует. Тем более что она свято убеждена в долгосрочном сотрудничестве, искренней дружбе с тобой и открывшихся щедрых материальных перспективах. Она сделает всё, что мы прикажем. До сих пор удивляюсь, как стремительно ты завербовала жену заместителя начальника станции Ховрино.
     Хана Ланге удовлетворённо улыбнулась и продолжила инструктаж:
     — Кроме того, завтра, в воскресенье, в районе одиннадцати утра оставайся у себя в корпункте и жди моего помощника Мозера. Ты его знаешь. С утра он конфиденциально встретится с московским адвокатом Нодельманом, возьмёт у него образец заявления для обращения в милицию и получит чёткие инструкции для Алейник по процедуре передачи взятки Тросяну. Обо всём этом ты подробно проинформируешь её на встрече. Нодельман давно негласно сотрудничает с нашим посольством по вопросам советского законодательства. Он безгранично признателен нам за помощь в эмиграции его близких родственников в Израиль и охотно помогает по интересующим нас вопросам. Он же определится с «прикормленными» им чинами в милиции по всем нюансам оформления этой ловушки. Завтра же вы передадите заявление Алейник в дежурную часть того подразделения, на которое он укажет.
     Лауфер внимательно слушала, фиксируя каждую деталь.
     — И ещё, — добавила Ланге. — Определена цена вопроса — двадцать тысяч рублей. Для советских людей сумма просто астрономическая, вдруг Тросян и впрямь соблазнится и возьмёт? Деньги подготовлены, ты заберёшь их перед уходом. Со временем встречи с Алейник определись во второй половине дня. Я же полностью займусь обеспечением нашей силовой акции на вторник. Завтра предстоит тяжёлый и ответственный день. Удачи нам...
 
     В воскресенье, второго июня, около двадцати часов Тросян вместе с Кругловым вошли в кабинет Акимова в здании на Малой Лубянке.
     — Вовремя вы, хорошо, — Акимов вышел из-за стола и крепко пожал им руки. — Сейчас подойдёт следователь, и мы обсудим неизвестные вам с Кругловым сегодняшние события. Располагайтесь, сейчас принесут чай. А вот и Владимир Иванович.
В кабинет вошел незнакомый Тросяну мужчина в строгом чёрном костюме.
     — Знакомьтесь, это следователь по особо важным делам Ковалёв, — представил его подполковник. Тросян и Круглов обменялись с ним рукопожатиями. — Нами возбуждено уголовное дело по признакам преступных действий, посягающих на государственную безопасность страны. Наше предположение о подготовке иностранными спецслужбами диверсионного акта на станции Ховрино нашло полное и документальное подтверждение. В девять часов утра при закладке в тайник взрывного устройства с поличным была задержана Хана Ланге из разведывательной резидентуры западногерманского посольства, а в одиннадцать часов — и её связная Вера Белова. Если Ланге, пользуясь своим дипломатическим иммунитетом, пока упорно молчит, то Белову удалось разговорить. Правда, поначалу далеко не до конца.
     — Много времени ушло на официальные процессуальные процедуры в отношении Ланге, поэтому с Беловой я встретился только в середине дня, — вступил в разговор Ковалёв. — Она начала давать признательные показания, но крайне дозированно. Вначале покаялась в сотрудничестве с немецкой разведкой в лице Ланге, но заявила, будто не знает, зачем её вызвали на загородную встречу. Потом изобразила раскаяние и рассказала об обязательстве доставить некий свёрток в гаражный кооператив в Солнцево на машине, оставленной для неё вблизи платформы Победа. Затем созналась, что истинным поручением была передача посылки неизвестному ей человеку.
     — И только в районе тринадцати часов, — с явным раздражением в голосе продолжил Ковалёв, — она, вновь разыграв фальшивую откровенность, сообщила, что должна была передать ключи от той самой машины в четырнадцать часов в столовой ГУМа конечному исполнителю. И перечислила его весьма приблизительные приметы.
     — На момент так называемого откровения Беловой до планируемой встречи оставалось всего тридцать пять минут, — вновь подключился Акимов. — Мы экстренно связались с нашим подразделением, обеспечивающим безопасность в ГУМе. Двое дежуривших там молодых сотрудников были мгновенно ориентированы на розыск человека по весьма скудным приметам. Ребята справились отлично, безошибочно вычислив его в переполненном зале столовой. Но и объект, судя по всему, оказался тёртым волком — он сразу распознал в них оперативников. Произошло непоправимое. Когда наша группа захвата в четырнадцать часов десять минут ворвалась в помещение Столовой № 57, объект уже ушёл. На полу лежали наши сотрудники, им оказывали экстренную медицинскую помощь. У одного — тяжелейшая черепно-мозговая травма, у другого — раздроблен коленный сустав, парень гарантированно останется инвалидом. А привлечённый ими на помощь сержант милиции был убит на месте профессиональным ударом в кадык. Преступник исчез, объявленный план перехвата результатов не дал.
     Тяжело вздохнув, слово снова взял следователь Ковалёв:
     — Около пятнадцати часов я возобновил допрос Беловой. Узнав о трупах и раненых в ГУМе, она забилась в истерике, после чего наконец-то назвала имя. Им оказался бригадир составителей поездов станции Ховрино Сергей Звягинцев. Забегая вперёд, скажу: эти дозированные признания Беловой, из-за которых мы упустили драгоценное время, будут расценены следствием как умышленное отягчающее её вину обстоятельство.
     Ковалёв открыл свежую папку:
     — Эксперты-криминалисты сработали на пределе возможностей. Отпечатки пальцев, экстренно снятые при обыске квартиры этого составителя в Дегунино, полностью совпали со следами, оставленными убийцей на стакане в столовой ГУМа. А около восемнадцати часов сотрудники архива совершили невозможное — вручную перерыв тысячи карточек военной поры, они обнаружили эти же отпечатки в дактилоскопической базе данных. Они принадлежат особо опасному военному преступнику Петру Деркачу. Как лицо, добровольно перешедшее на сторону врага и совершившее тройное убийство офицера «Смерша» и конвоиров при побеге, он был заочно приговорён к расстрелу Военным трибуналом Четвёртой ударной армии Волховского фронта ещё седьмого декабря тысяча девятьсот сорок третьего года. Уголовное дело уже извлечено из спецхрана Комитета, а его личное дело доставят нам из Центрального архива Министерства обороны в Подольске.
     Пётр Деркач объявлен во Всесоюзный розыск.   
     — И это ещё далеко не все события сегодняшнего дня, о которых вы не знали, — покачал; головой Акимов. — Два часа назад была задержана Грета Лауфер. Усиленные меры негласного наблюдения за ней принесли свои плоды. До двадцати трёх часов субботы — в общей сложности больше трёх часов — она находилась на территории своего посольства. А сегодня с утра немка проявила необычную, лихорадочную активность. В начале двенадцатого в корпункте «Штерна» её посетил секретарь-референт немецкой дипмиссии Карл Мозер. А в районе четырнадцати часов на улице Вавилова к ней в машину, прямо у своего дома, подсела Валентина Алейник — жена заместителя начальника станции Ховрино. В руках у неё был тяжёлый чёрный дипломат.
     Подполковник пододвинул к себе чашку с чаем:
     — Нигде не задерживаясь, они проехали к магазину «Берёзка» в районе метро «Академическая», где безвылазно пробыли почти два часа. Когда женщины вышли на улицу, у Алейник в руках красовались две огромные фирменные сумки. Как мы впоследствии установили, Лауфер щедро оплатила покупку норковой шубы, импортной дублёнки, двух пар дефицитных зимних сапог, нескольких флаконов дорогих духов и французской косметики. Лауфер довезла сообщницу обратно, и та потащила подарки домой — но уже без дипломата. Обо всём немедленно доложили генералу Малышеву. Было установлено, что «Ауди» Лауфер движется по улице Косыгина, намереваясь прорваться к посольству ФРГ. Генерал отдал приказ на задержание. На Мосфильмовской улице наши ребята ювелирно создали искусственную аварийную ситуацию, полностью заблокировав въезд автомобилей на территорию дипломатического городка. Лауфер вынуждена была выйти из машины с дипломатом Алейник в руках, тут её и взяли. Внутри кейса оказались совершенно секретные документы Министерства путей сообщения о прохождении стратегических и опасных военных грузов через станцию Ховрино за весь прошедший год — с точными наименованиями, данными отправителей и получателей.
     — Сейчас Лауфер находится в следственном изоляторе Лефортово, — жёстко подытожил следователь Ковалёв. — Завтра с утра я лично приступлю к её допросу, предъявлю официальное обвинение в шпионаже и подпишу постановление об аресте. Но давайте вернёмся к текущему положению дел на железнодорожном узле. Прошу вас, Иван Дмитриевич, введите меня в курс дела. Мне необходимо детально знать, какие экстренные меры приняты на станции для предупреждения аварийности при переработке вагонов со спецгрузами и как сейчас обстоят дела с охраной территории?
    Тросян, сосредоточенно и молча слушавший сообщения Акимова и Ковалёва, заговорил:
     — Мы с Олегом под большим впечатлением от вашей информации. — Круглов согласно покивал головой. — На станции Ховрино мы сегодня находились с восьми утра, и если бы не это экстренное ночное совещание, до сих пор оставались бы там. Первую половину дня провели вместе с Уманским: встретились со всеми, кто причастен к организации маневровых и сортировочных работ. Любой его производственный инструктаж я лично сопровождал жёстким разъяснением требований действующего законодательства о безопасности движения поездов и видах уголовной ответственности за его нарушение. Мы побывали на обеих сортировочных горках, выборочно осмотрели другие станционные объекты. Не буду загружать вас техническими подробностями, скажу лишь одно: сейчас станция работает чётко и надёжно. Всю неделю для усиления контроля там поочерёдно будут круглосуточно дежурить главный ревизор по безопасности или начальник отдела движения отделения дороги.
     Прокурор перелистнул страницу своего блокнота:
     — В середине дня вместе с руководством Линейного отдела милиции на станции Москва-Ленинградская и третьего отряда военизированной охраны Октябрьской железной дороги мы детально обсудили усиление режима. С сегодняшнего дня с периодичностью раз в час начнётся патрулирование всего внутреннего периметра станции. Для этого созданы мобильные оперативные группы в составе сотрудников транспортной милиции, вооружённых пистолетами Макарова, и бойцов ВОХР с револьверами Наган и карабинами Симонова. Пропускной режим резко усилен. Работники, не входящие в текущую дежурную смену, на территорию не допускаются. Вход в административное здание для посторонних полностью закрыт: помимо стрелка ВОХР на КПП внутри здания теперь постоянно дежурят двое сотрудников милиции. Всего со завтрашнего дня безопасность узла будут круглосуточно обеспечивать двадцать пять вооружённых бойцов, готовых к немедленному вмешательству по первому сигналу.
     Иван Дмитриевич на секунду задумался:
     — С начальника станции Павлова я уже затребовал огромный пакет документов. При этом он несколько раз явно порывался заговорить со мной наедине, но в последний момент уклонялся. Нам с Олегом выделили просторную комнату на первом этаже, где мы завтра с утра и развернём рабочий штаб. Кстати, документы по перевозкам опасных грузов и необходимые письменные пояснения мне должна будет представить их главный специалист Алейник. Я пока не знаю её имени. Не та ли это самая «подружка» Лауфер и жена заместителя начальника станции, о которой вы только что говорили?
     - Владимир Иванович, — Тросян посмотрел на Ковалёва, — было бы очень правильно фиксировать моё общение с работниками станции на магнитный носитель. Завтра ко мне вызвана большая часть управленческого аппарата Ховрино. Наверняка эти аудиозаписи пригодятся следствию. Если вы поддерживаете идею, необходимо вынести соответствующее процессуальное постановление, чтобы плёнки имели законную доказательственную силу в суде.
     — Да, Алейник — как раз та самая Валентина, о которой я докладывал, — подтвердил следователь Ковалёв. — Нами принято решение пока её не задерживать, чтобы полностью вскрыть её контакты. Сейчас она под жесточайшим негласным надзором, как и её муж. А вашу идею с магнитофоном я целиком поддерживаю, постановление вынесу прямо сейчас. У меня только одно уточнение к Александру Павловичу, — Ковалёв повернулся к подполковнику Акимову. — Ваши технари успеют к утреннему приёму смонтировать скрытую аппаратуру в Ховрино?
     — Иван Дмитриевич, во сколько у вас завтра первая встреча? В десять утра? — деловито уточнил Акимов. — Успеем, тут нет никаких сомнений. Наша техническая служба развернёт скрытые микрофоны до начала рабочего дня.
     — И последнее, — Ковалёв внимательно посмотрел на Тросяна и Круглова. — Приказом начальника следственного управления для расследования этого дела официально создана следственно-оперативная группа в составе следователей и оперативников КГБ. Я назначен её руководителем. Круглов, ты с этой минуты включён в наш состав. На период прокурорской проверки твоей главной обязанностью остаётся личная безопасность Ивана Дмитриевича. Однако попутно ты будешь выполнять мои прямые поручения касательно деятельности станции и отделения дороги. Вникай во всё, фиксируй, запоминай. Кстати, запиши мой личный номер пейджера — знаю, пейджер Акимова у тебя уже есть. При малейшей оперативной необходимости или угрозе немедленно связывайся со мной через оператора.
     — И ещё, — подытожил Акимов, поднимаясь со стула. — Предлагаю наше следующее координационное совещание в этом же составе перенести на завтра, на десять вечера, с учётом крайне плотного графика следственных действий. Возражений нет? Вот и отлично. Всем два часа на сон — и за работу.
   
     В понедельник ровно в девять часов утра Тросян и Круглов уже сидели в просторном кабинете на первом этаже трёхэтажного кирпичного здания администрации станции Ховрино. Комната площадью около тридцати квадратных метров, с высокими потолками и двумя большими окнами, дышала основательностью довоенной постройки. Простенок между окнами был заставлен тяжёлыми архивными шкафами, которые фактически делили помещение на две части. Тросян расположился в первой половине, как раз напротив входной двери. На его массивном столе не было ничего лишнего — лишь телефонный аппарат, пишущая машинка «Robotron» и аккуратная стопка чистой белой бумаги.
     После короткого стука в дверь в кабинет вошёл начальник станции Павлов. Вид у него был подавленный, в движениях сквозила явная боязнь.
     — Иван Дмитриевич, здравствуйте. Могу я с вами поговорить? Вчера ещё хотел, да так и не решился...
     — Конечно, Александр Михайлович. Если только накоротке и при условии, что вы отвлекаетесь не в ущерб оперативной работе узла, — Тросян испытующе посмотрел на начальника станции. — У меня сегодня совсем нет времени, с вами я планировал встретиться во второй половине дня.
     — Извините, что не вовремя, — Павлов нервно переступил с ноги на ногу. — Сейчас на станции находится начальник отдела движения Анисимова. В восемь утра мы совместно провели подробный инструктаж со всеми работниками дежурной смены, станция функционирует в штатном режиме. Все необходимые условия для сотрудников транспортной милиции и военизированной охраны созданы. У меня личный вопрос, Иван Дмитриевич. Но он чрезвычайно важный, я обязан вам обо всём рассказать.
     — Продолжайте.
     — Вы ведь знаете, что я женат на гражданке ФРГ Грете Лауфер, руководителе московского корпункта журнала «Штерн». Так вот, за последние два месяца наши отношения, как мне сейчас кажется, из близких семейных превратились в чисто деловые. С её стороны они направлены, думаю, на выявление закрытых обстоятельств работы моей станции — тех, что не подлежат никакой огласке. В воскресенье утром у меня с ней произошёл крайне нелицеприятный разговор, настоящий скандал. В сердцах Грета выкрикнула, что мне пора определяться, с кем оставаться: с ней, помогая ей во всём, или в этой разваливающейся стране. Больше я её не видел, ночевать домой она не приходила. Поэтому...
     — Павлов, достаточно, — жёстко остановил его Тросян. Прокурор придвинул к себе чистые листы. — У вас есть полчаса свободного времени? Отлично. Тогда садитесь за стол, вот вам бумага и ручка. В официальном обращении на моё имя вы в мельчайших подробностях, по пунктам опишете все свои сомнения, факты и предположения. Олег Евгеньевич, проводите Павлова, — кивнул он Круглову, указав на уединённый стол, скрытый за архивными шкафами в глубине комнаты.
     Когда через пять минут, аккуратно постучав, в комнату вошла высокая, стройная, черноволосая женщина с миловидными чертами лица немногим за тридцать, она увидела только сидящего за столом прокурора. В руках она держала объёмистую коричневую кожаную папку на молнии.
     — Здравствуйте. Вы Тросян Иван Дмитриевич? — вежливо спросила она. — Я Алейник Валентина Борисовна, главный специалист станции. В моём ведении находится обработка поступающих документов с опасными и разрядными грузами. По поручению начальника станции я должна подготовить для вас справку по этим перевозкам.
     — Скажите, Валентина Борисовна, а кем вам приходится заместитель начальника станции Юрий Алейник? — без предисловий спросил Иван Дмитриевич.
     — Он мой муж, — удивлённо моргнула женщина.
     — Вы подчиняетесь ему по службе?
     — Да, он мой непосредственный начальник.
     — В таком случае, сегодня для одного из вас — последний рабочий день, — жёстко и спокойно отрезал Тросян. — Будет принято решение об увольнении, поскольку вакантных должностей для перевода на станции не имеется. В соответствии со статьёй двадцатой КЗоТ РСФСР категорически запрещается совместная служба на одном государственном предприятии супругов, если их деятельность связана с непосредственной подчинённостью или подконтрольностью одного из них другому. Я ещё буду тщательно разбираться, почему и кем было допущено столь грубое нарушение закона, и обязательно привлеку виновных к ответственности.
     Полностью сбитая с толку, растерявшаяся Алейник промямлила:
     — Так что же... мне не нужно готовить документы?
     — Уточняйте этот вопрос у начальника станции. Если у вас всё, больше я вас не задерживаю.
     Алейник оставалась стоять посреди кабинета в полном замешательстве. В этот момент на столе Тросяна резко зазвонил телефон. Прокурор снял трубку, молча выслушал дежурного на КПП и с удивлённым лицом разрешил пропустить кого-то в здание администрации.
     — Иван Дмитриевич, — неуверенно, сбивающимся от волнения голосом проговорила Алейник, — у меня есть ещё одно поручение... Передать вам вот эту папку.
     — Чьё поручение? — Тросян прищурился.
     — Начальника станции Павлова.
     — Неужели? И что же там?
     — Там запрошенные вами дополнительные документы, в полном объёме, — Алейник дрожащими руками сделала шаг вперёд и положила тяжёлую кожаную папку на стол прямо перед прокурором.
     Тросян внутренне напрягся как натянутая струна, интуитивно почувствовав явную, смертельно опасную провокацию. Он не успел произнести ни слова, как тяжёлая дверь кабинета без всякого стука распахнулась, и в комнату стремительно вошли четверо мужчин в штатском, двое из них в милицейской форме.
    — Вы Тросян Иван Дмитриевич, следователь Московско-Октябрьской транспортной прокуратуры? — требовательно спросил старший из вошедших, мужчина лет сорока с явными похмельными штрихами на лице.
     — А кто спрашивает? — спокойно поинтересовался Тросян, откинувшись на спинку стула.
     — Я старший инспектор уголовного розыска капитан Рогожин. Со мной инспектор УгРо лейтенант Сёмин и двое понятых.
     — Так вы из УВД Гагаринского района Москвы, как мне только что доложили по телефону с КПП?
     — Да, мы...
     — Погодите, — Тросян приподнял руку. — Во-первых, я не следователь той прокуратуры, которую вы сейчас назвали.
     — Как это? Но вы же Тросян? Предъявите ваши документы!
     — И с какой это стати? Что вы вообще делаете на территории железной дороги? Зря я, наверное, разрешил дежурному пропустить вас ко мне, — Тросяну уже до конца стала понятна топорная направленность шпионской провокации, и он начал откровенно насмехаться над визитёрами.
     — У нас на руках официальное заявление о вымогательстве вами взятки в крупном размере у начальника станции Ховрино Павлова! — повысил голос Рогожин, теряя напускную уверенность. — Откройте лежащую перед вами папку, достаньте деньги и чистосердечно признайтесь!
     Тросян едва заметно качнул головой Круглову, который вопросительно и напряжённо смотрел на него из-за архивного шкафа, давая знак пока не вмешиваться.
     — Повторяю: я не следователь, — с улыбкой произнёс Тросян. — Вы не знаете, кто я, и вам совершенно не понятен даже повод для вымогательства взятки. Откуда вашему ведомству вообще стало известно о намечающемся «взяточном событии»?
     — Это не ваше дело! Прекратите препятствовать законным требованиям оперативных сотрудников милиции! — рявкнул Рогожин, багровея.
     — Нет, как раз моё, капитан милиции, — Тросян резко посерьёзнел, и в его голосе зазвучал металл. — Вы всё же потрудитесь объяснить, что делают оперативники уголовного розыска Гагаринского района на территории станции Ховрино, подведомственной Московскому управлению внутренних дел на железнодорожном транспорте? При том, что сама станция географически прилегает к Ленинградскому району Москвы? Я уж не говорю о том, что вопросы подкупа, должностной продажности и провокаций в отношении работников прокуратуры находятся в исключительной компетенции органов КГБ.
     Совершенно ошарашенные "незваные гости" застыли посреди кабинета, переглядываясь и не зная, что сказать.   
     Возникла тяжёлая минутная пауза, которую наконец прервал Рогожин:
     — У нас на руках заявление присутствующей здесь гражданки Алейник, поданное по месту её жительства. Она сообщает о вымогательстве вами у гражданина Павлова взятки в размере двадцати тысяч рублей.
     — Вы вообще вменяемые люди? Вы сами-то хоть понимаете, какой бред сейчас несёте? — Тросян уже не скрывал своего глубокого раздражения. Он резко повернулся к побледневшей женщине: — Алейник, вы действительно подали это заявление? Когда? При чём здесь вообще вы?!
     — Вчера вечером подала... Около семнадцати часов, в дежурную часть Гагаринского УВД, — окончательно разрыдавшись, Валентина практически упала на стоящий рядом стул. — Меня заставили!
     — Всё, просто невыносимо больше участвовать в этом разыгрываемом вами фарсе, — Тросян резко поднялся во весь рост. — Вы, пока ещё сотрудники милиции, вклинились в проведение государственной проверки по вопросам обеспечения безопасности страны, а также грубо мешаете расследованию уголовного дела, которое ведут органы Комитета госбезопасности. Сам я — начальник отдела общего надзора Московской транспортной прокуратуры, именно тот, кто эту проверку и возглавляет. Здесь со мной в кабинете находится оперативный сотрудник центрального аппарата КГБ СССР старший лейтенант Круглов, входящий в состав следственно-оперативной группы и обладающий всеми полномочиями. Более того, в помещении осуществляется непрерывная аудиозапись всего происходящего, а вашу околесицу о «вымогательстве» своими ушами только что слышал сам начальник станции Павлов!
     Из-за архивного шкафа, сопровождаемый Кругловым, медленно вышел Александр Павлов. Увидев мужа своей покровительницы-Греты Лауфер, Алейник едва не потеряла сознание.
     — Товарищ Круглов, приступайте к своим непосредственным обязанностям, — распорядился Тросян.
     Круглов уже жёстко стоял перед растерявшимися милиционерами, держа правую руку на массивной рукоятке автоматического пистолета Стечкина под расстёгнутым летним пиджаком.   
     — Все четверо, а также гражданка Алейник, задерживаетесь до прибытия руководителя следственной группы. Он уже в пути, — отрывисто проговорил он. — Капитан Рогожин, лейтенант Сёмин, предлагаю немедленно сдать табельное оружие и служебные удостоверения. Предупреждаю: в случае малейшего сопротивления буду стрелять на поражение.
     Совершенно раздавленные, понимающие, под какую расстрельную статью за измену и соучастие в шпионаже они только что влетели, гагаринские оперативники беспрекословно подчинились. Рогожин и Семин дрожащими руками выложил на стол свои Макаровы и красные удостоверения...
     По сигналу Тросяна в кабинет быстро вошли двое дежуривших в коридоре вооружённых сержантов транспортной милиции. Они защёлкнули на запястьях Рогожина, Сёмина и бьющейся в истерике Алейник стальные наручники и вывели их из комнаты. Двум насмерть перепуганным понятым было приказано тихо сидеть в коридоре и ждать следователя...   

     — Вот так поворот сюжета, как говорится, — Акимов задумчиво посмотрел на Тросяна и Круглова. — Это я о взяточной провокации в отношении вас, Иван Дмитриевич, организованной немецкой разведкой. Примитивно организованной, надо признать. Совершенно очевидно, что её главной целью была приостановка вашей проверки. Но вот зачем им это понадобилось — именно этот вопрос нас сейчас больше всего и тревожит. Ковалёв сейчас предметно занимается этим направлением, потому и не смог присутствовать на нашем позднем совещании. Уже установлено, что содействовал подготовке липового заявления Алейник в милицию московский адвокат Нодельман. А обеспечил реализацию этой фальшивки, да так нагло, просто презирая требования закона, кто-то из руководства УВД Гагаринского района. Конечно, этого покровителя мы установим и привлечём к уголовной ответственности, как и уже известных вам инспекторов уголовного розыска вместе с Валентиной Алейник.
     Подполковник помрачнел, пододвинув к Ивану Дмитриевичу тонкую папку:
     — Для вашего сведения сообщаю также, что все наши действия по розыску Деркача пока, увы, безрезультатны. Вот его свежие фотографии со стенда личного дела — оставьте себе, запомните лицо. Ещё одно: принято жёсткое решение — в случае даже малейшего намёка на сопротивление со стороны Деркача при задержании применять оружие на поражение. И последнее, Иван Дмитриевич: вы закончили изучение документов? Сколько вам ещё нужно времени на полное завершение проверки?
     — Очень надеюсь, что завтра я выйду на обобщение её результатов, подготовку итоговой справки и прокурорского представления на имя начальника Октябрьской железной дороги, — ответил Тросян. — Правда, нужно ещё свести воедино и оценить данные по хищениям и несохранным перевозкам. Думаю, на всё про всё потребуется дня три. А для немедленного увольнения с работы Павлова фактуры предостаточно. Наше законное требование об этом начальник отделения дороги Уманский исполнит незамедлительно.
     — Какой необычный оборот: «фактура для увольнения», — устало улыбнулся Акимов.
     — Мне тоже нравится, у этого выражения есть своя предыстория, — заулыбался в ответ Тросян. — Пару лет назад я выполнял отдельное поручение следователя Дальневосточной транспортной прокуратуры — допрашивал двух работников станции Космос, которая обеспечивает материальное снабжение аэропорта Домодедово. Так вот, начальником этой станции оказался известный поэт-пародист Вячеслав Орлов. Я сразу узнал его, он ведь нередко участвовал в телепередаче «Вокруг смеха». Прощаясь, он подарил мне свой авторский сборник «Не смехом единым» с очень точной дарственной надписью. Я её на всю жизнь запомнил: «Ивану Дмитриевичу, с уважением. Нужна хорошая фактура, чтобы хорошо работала прокуратура». Вот с того самого времени я этот оборот активно и применяю.
      В кабинете раздался дружный смех, снявший дневное напряжение.
     — Так принесите нам как-нибудь почитать этот сборник! — попросил Акимов.
     — Обязательно принесу, — вздохнул Тросян, поднимаясь со стула. — Мне бы только домой, наконец попасть...

Глава 7  Несохранные перевозки

      Электричка на Крюково, отправившаяся с Ленинградского вокзала четвертого июня в 8:19 утра, медленно выползла за пределы пассажирских платформ. Извиваясь на многочисленных переплетающихся стрелках, состав наконец набрал ход и вырвался на главный путь.
     Тросян и Круглов сидели в полупустом вагоне на жестких деревянных сиденьях друг против друга. Они без всякого интереса, устало смотрели на мелькающий в окне довольно унылый пригородный пейзаж, подернутый накрапывающим мелким, занудным дождиком. Пошел четвертый день проверки зашкаливающей интенсивности. Сон проверяющих за все это время прерывался лишь коротким, беспокойным отдыхом на служебной квартире. Сегодня они намеревались работать исключительно с архивными документами по несохранным перевозкам, без каких-либо официальных встреч и совещаний за пределами станции Ховрино. Поэтому и одеты были свободно: в светлые летние брюки и легкие рубашки с коротким рукавом навыпуск, чтобы надежно прикрыть оружие на поясе. На ногах у обоих были удобные кроссовки.
     — Олег, дружище, судя по тому, как мы ползем, до Моссельмаша нам еще добрых полчаса, — негромко произнес Иван Дмитриевич. — Подремлем, пока есть время?
     — Можно, — зевнул Олег. — А завтракать-то мы сегодня будем?
     — Не сомневайся. Идея, где и что поесть, у меня есть, — уставшим голосом скаламбурил Тросян.
     Оба прикрыли глаза. Если Круглов уже через пару минут мерно задышал во сне, то Тросян уснуть так и не смог. В голове калейдоскопом замелькали мысли о внезапном назначении, личной ответственности за сложнейший отдел общего надзора и о том, как теперь выстраивать взаимоотношения с опытнейшими прокурорами аппарата.
     «Ладно, сейчас это не главное, — мысленно оборвал он себя. — Главное — завершить проверку и во что бы то ни стало предотвратить диверсию в Ховрино».
     Он открыл глаза, окончательно поняв, что уснуть не удастся. За окном тем временем заметно повеселело. Нудный дождь прекратился, тучи рассеялись, и сквозь вымытые стекла робко выглянуло утреннее солнце. Электричка уже неслась через новые микрорайоны столицы, многоэтажные жилые дома вплотную обступали железную дорогу с обеих сторон. Подмосковный узел Ховрино со всех сторон превратился в густонаселенный спальный район Москвы.
     Из динамиков над головой прозвучало:
     — Следующая остановка — платформа Моссельмаш.
     Тросян протянул руку и слегка толкнул Круглова в плечо, заставляя того проснуться.
     К административному зданию Ховрино от железнодорожного пешеходного моста платформы «Моссельмаш» вёл отдельный спуск. Чтобы выйти на городскую улицу, необходимо было преодолеть ещё два пролёта, но уже по другому сходу.
     Указав на него, Тросян ободряюще проговорил:
     — Примерно через час нам, Олег, туда. Вспомним студенческие годы — погрузимся в уличную, только что приготовленную еду. Горячую! Потерпи немного.
     — Девять часов уже, Дмитрич, — вздохнул Круглов. — Очень хочется погрузиться.
     — Конечно. Но сначала познакомимся с оперативной обстановкой. Встретимся с ревизором по безопасности отделения дороги, узнаем положение дел на путях за ночь. Потом переговорим с руководством военизированной охраны и транспортной милиции по вопросам усиления территории. Нам нужно чётко понимать: все ли наши требования выполняются? Вот после этого накоротке и позавтракаем. Дальнейшие планы такие: в одиннадцать опрашиваем членов бригады Звягинцева-Деркача. Сегодня вторник, их смена, но по моему официальному требованию к работе на путях они не допущены. Чуть позже с ними предметно начнёт работать следователь из группы Ковалёва. А во второй половине дня приедут дознаватель и следователь из транспортной милиции. Будем вплотную разбираться с несохранными перевозками, проще говоря — с хищениями грузов из вагонов.
     Лишь около десяти часов утра им наконец удалось выкроить время и выйти из душного здания, чтобы перекусить. Рядом с мостом на асфальтированной площадке разместился аккуратный небольшой павильон со стеклянной витриной и вывеской: «Горячие пончики». Перед ним сиротливо стояли несколько круглых столов на высоких металлических ножках — для еды стоя.
     Через стекло было отлично видно, как женщина-продавец в чистом белом фартуке ловко достаёт из кипящего масла подрумяненные, пышущие жаром кольца. Впечатлённые процессом приготовления и, конечно, завлекающим сладким запахом, мужчины неосознанно заказали себе сразу четыре бумажных стаканчика с кофе и целый килограмм пончиков. Продавщица привычным, отточенным жестом свернула огромный кулёк из большого листа плотной серой бумаги, сложила их туда и обильно пересыпала сахарной пудрой из большой жестяной банки.
     Обжигаясь горячим кофе и не менее горячим жареным тестом, Тросян и Круглов активно приступили к еде. Они молча наблюдали, как у павильона поначалу небольшая очередь заметно увеличилась из-за возросшего потока пассажиров с очередной прибывшей электрички.
     — Мне кажется, что мы не рассчитали свои силы. Для меня этот пятый пончик — точно последний, — вздохнул Тросян, с трудом надкусывая очередное пышное кольцо.
     — Согласен. Сам шестой добиваю, и на этом всё, — рассмеялся Круглов. — А кулёк наш пуст только наполовину. Прямо новая проблема на ровном месте образовалась.
     Обсудить возникшую дилемму им помешал мужчина средних лет, одетый в тёмно-синие брюки и светло-голубую рубашку с коротким рукавом и накладками для погон на плечах. Небольшого роста, совершенно лысый, он уже какое-то время привлекал их внимание. Мужчина неприкаянно ходил между столиками и отвлекал от еды пассажиров, что-то тихо спрашивая и получая в ответ лишь отрицательное покачивание головой.
     — Ребята, привет! Займу минуту вашего времени? — прозвучало над их столом в сопровождении густого, явственного перегарного выхлопа.
     — Мужик, мы не пьющие, и выпить у нас решительно нечего, — поморщившись, прервал его Тросян. — Если только пончиками можем поделиться. Хочешь?
     — Ещё как хочу! — пришелец торопливо выхватил из серого кулька горячий пончик. — А вы, друзья, видно, не из местных, не москвичи. Нет тут среди наших такой хлебосольности.
     — Мы такие, какие есть, — уклончиво отозвался Тросян.
     — Вот и я про то же. Слушайте, не желаете прикупить по случаю разную дефицитную бытовую технику? Телевизор, например, новенький, в упаковке. Организую в лучшем виде. Меня Толяном зовут.
     — Очень интересно, — быстро проговорил Тросян, едва заметным жестом останавливая неодобрительное движение Круглова. — Это можно обсудить. Купить тебе кофе, Толян? Вот, держи двадцать копеек, сходи сам.
     Проводив Толяна внимательным взглядом, Тросян тут же положил руку на плечо напарника и тихо произнёс:
     — Олег, да это просто судьбоносная встреча! Как говорится, на ловца и зверь бежит. Нам ведь как раз предстоит разбираться с несохранными перевозками, а тут действующий железнодорожник прямо у забора станции предлагает прикупить новенькую технику. Очевидно же, что ворованную, из вскрытых вагонов.
     — Дмитрич, а откуда ты знаешь, что он железнодорожник? — удивился Круглов.
     — Так посмотри на его брюки и рубашку. Это же железнодорожная форма нового образца. Её ввели только в текущем году, министерство ещё не все депо успело снабдить. Наверняка он из местных, в Ховрино работает.
     — Ну и ну... — Олег качнул головой и резко осёкся, увидав быстро возвращающегося к столику Толяна.
     — Ох, ребятки, безмерно благодарен за кофеёк и перекус! — Толян уже активно уничтожал оставшиеся в кульке пончики. — Никак не могу восстановиться после воскресного юбилея у тестя, голова раскалывается. А завтра уже на смену...
     — Ну так что, теперь-то ты раскроешь свои возможности? — нетерпеливо спросил Тросян, напуская на себя деловой вид. — Мы снабженцы из Майкопа, поставляем в столицу мрамор, гранит и речной песчаник для отделки фасадов строящихся общественных зданий. Нам дефицит всегда интересен. Ты только телевизоры можешь достать?
     — Ну почему же только телевизоры... Много чего есть, — понизив голос, заговорщицки подмигнул Толян. — Обсудим, дело верное. Вы же меня не подведёте? Не похоже, вроде, что вы имеете отношение к милиции... Ну, вообще к органам.
     — Слышь, мужик, ты фильтруй базар! — высокий, атлетически сложенный Круглов угрожающе придвинулся к Толяну. — У меня за плечами пятёрка по малолетке в воспитательной колонии. А у него, — Олег кивнул в сторону Тросяна, — родной братан сейчас десятку мотает на строгом по мусорскому беспределу. Ещё раз привяжешь нас к ментам — накажу так, что до станции не дойдёшь. Понял?
     — Что ты, что ты, парень! — испуганно замахал руками Толян, моментально поверив жёсткому тону. — Я же сразу сказал — разбираюсь в людях, иначе бы и не подошёл. Не похожи вы на этих беззаконников из Линейного отдела. И вообще... Не стали бы они уличной едой абы кого угощать. Как вас зовут-то?
     — Иван и Олег, — коротко отрезал Тросян. — Давай ближе к делу, не тяни. Что конкретно предлагаешь? Нам через два часа нужно быть на объекте в другом конце Москвы.
     — Есть цветные телевизоры «Рубин-714» в заводской упаковке, видеомагнитофоны «ВМ-12», транзисторные приемники «ВЭФ»... Много ещё чего, даже импортная косметика имеется, — заговорщицки перечислил Толян.
     — А ценой не сразишь? — прищурился Иван Дмитриевич.
     — Всё отдам за полцены! Кроме видеомагнитофонов — это лютый дефицит, поэтому только по номиналу, за тысячу двести рублей. Если что, вы их потом на Кубани сами  продадите с огромным наваром.
     — Слушай, заинтересовал, — Тросян изобразил на лице крайнюю степень коммерческой заинтересованности. — Что по деньгам выйдет, если мы прямо сейчас подпишемся на два телевизора и два видака? Олег, правильно я считаю? Берём на пару?
     — Ещё бы! Ты же знаешь, у нас в Майкопе про эти видеомагнитофоны только слыхом слыхивали, — солидно басовито подключился Круглов.
     — Так... Телевизоры по триста пятьдесят рублей отдам, и получается за всё три тысячи сто, — Толян лихорадочно прикинул в уме и вопросительно уставился на «снабженцев». — Ладно, земляки, сотку скину ради хорошего знакомства. Итого — ровно три тысячи. Идёт?
     — Договорились, — хлопнул по столу Тросян. — Завтра к утру наши из конторы деньги нам перешлют телеграфом, мы и машину сразу вызовем, чтобы покупку в Майкоп транспортировать.
     Прокурор как бы в порыве внезапного волнения дружески взял Толяна за локоть:
— Толь, друг, послушай... А может, у тебя прямо сейчас есть что-нибудь подходящее на подарки? Нам бы кровь из носу уважить заместителя председателя райисполкома и двух её начальниц отделов — женщин. Они наши поставки гранита из Краснодарского края курируют, понимаешь? Выручай, дорогой! Рублей на триста мы бы прямо сейчас, с рук, у тебя что-нибудь прикупили.
     — Хм... На подарки, говоришь? — Толян поскрёб лысину. — Ну, могу предложить настоящий морской бинокль с двадцатикратным увеличением. А дамам — дефицитные французские духи и маникюрные наборы в кожаных чехлах.
     — Отлично! Только мы с Олегом тоже взяли бы себе по биноклю — для обозрения морских просторов. Мы ведь сами родом из Ольгинки, знаешь такой посёлок на побережье?
     — Как не знать, бывал, — обрадовался Толян. — Значит, три бинокля, два флакона духов и два маникюрных набора... Хорошо, по рукам: за всё про всё триста рублей, забирайте.
     — А как заберём? У нас по времени дикий напряг, — Тросян демонстративно глянул на часы.
     — Да тут рядом погрузочно-разгрузочная площадка станции Ховрино, минут десять ходьбы. Подождёте меня за бетонным забором, и я всё мигом вынесу. Только, ребята, уважьте и вы меня — угостите пивком на дорожку, трубы после юбилея до сих пор горят. Магазинчик тут прямо за углом.
     Тросян щедро протянул Толяну рубль. Как только железнодорожник торопливой трусцой направился к ларьку, Иван Дмитриевич резко обернулся к Круглову и отрывисто, шёпотом приказал:
     — Олег, это прямое попадание. Набирай на пейджер Ковалёву и Акимову. Текст такой: «Вместе с Тросяном вышли на организованную группу расхитителей грузов. Находимся за пределами станции Ховрино, но через полчаса будем на её погрузочно-разгрузочной площадке. Нужна экстренная силовая поддержка». Передавай немедленно!
   
      Через десять минут втроем вдоль высокого станционного забора из бетонированных блоков они вышли к автобусной остановке на городской улице,
     - Посидите здесь на лавочке, автобусы редко ходят. Вас никто не побеспокоит. Вернусь минут через тридцать, - и Толян направился в обратном направлении.
     - Олег, сопроводи его, - озаботился Тросян, - нам нужно знать, как он просочится на станцию.
     И Круглов поспешил в сторону уже скрывшегося из глаз Толяна.
     Через пару минут Тросян увидел призывно машущего напарника и быстро подошел. В этом месте оказалась не используемая, поросшая мелколесьем площадка, поскольку улица и станционный забор расходились в разные стороны.
     - Вот успел увидеть, юркнул к забору за этими кустами, - Олег указал рукой, - Будем ждать помощь?
     - Сначала посмотрим.
     Осторожно, стараясь двигаться бесшумно, они зашли в узкий промежуток между забором и кустами и сразу, в двух метрах от себя, увидели слегка закамуфлированный узкий проем. Не сговариваясь, пролезли на внутреннюю сторону забора, также поросшую густым кустарником. Через него просматривалась тупиковая станционная территория, обособленная от той, огромной, где осуществлялась сортировка вагонов. Стало понятно - это и есть погрузочно-разгрузочная площадка, к которой вели три железнодорожные ветки: одна - к высокому широкому пандусу, где, очевидно, и производилась переработка грузов, вторая - пустая. На третьей, ближней к забору и вплотную к тупиковому блоку, стоял старый зеленый багажный вагон. Скорее всего, списанный, используемый как служебное или складское помещение. Перед пандусом и на нем располагались одноэтажные строения.
     Метрах в пятидесяти от себя рассмотрели у багажного вагона Толяна с двумя неизвестными.
     - Понятны коррективы в систему охраны территории станции - это незамедлительная очистка внутреннего и внешнего периметра забора от растительности, выявление и устранение в нем повреждений, - тихо проговорил Тросян,
     - Но мы, решено, идём за «нашим другом» и, получается, за его подельниками. Будем ждать за торцом багажного вагона и поймаем их с поличным. Сейчас без пяти одиннадцать. Если наше сообщение на пейджер и увидели, вряд ли помощь подоспеет в ближайшее время.
     - Не нравятся мне такие неподготовленные оперативные действия, - Круглов не скрывал своей обеспокоенности, - Хотя именно по «горячим следам» всегда получается результат. Хорошо, пойдем. Только ты, Дмитрич», держись за мной и выполняй мои команды. Отвечаю за тебя. Видимо без силового воздействия не обойтись, вплоть, возможно, и до применения оружия…

     День назад...

     Утро понедельника полновесно вступило в свои права в начале пятого часа. Сквозь неплотно задёрнутые шторы сумеречный рассветный свет проник в обширную спальню, обнажив царящий в ней хаос: повсюду были разбросаны предметы мужской и женской одежды, на полу лежало бесформенное, скомканное постельное бельё. Тут же темнели перевёрнутый стул и опрокинутый набок небольшой диванчик. Журнальный столик был заставлен тарелками с остатками праздничной еды, пустыми бутылками и хрустальными фужерами.
     С Ленинского проспекта через открытую форточку явственно доносился нарастающий гул просыпающегося мегаполиса.
     Посередине просторной двуспальной кровати, вытянувшись на спине, лежал обнажённый, хорошо сложённый мужчина зрелого возраста. Он старался не шевелиться, чтобы не побеспокоить глубоко спящую рядом красивую черноволосую женщину немногим за пятьдесят. Она тоже была без одежды, её голова доверчиво покоилась на его широкой груди, а правая рука обвивала его тело.
     Погрузившись в накануне обретённое чувство влюблённости в Надежду, помноженное на бешеную, необузданную страсть, Деркач в состоянии какой-то дикой отрешённости несколько часов подряд истязал её стройное, подтянутое тело, словно пытаясь заглушить леденящее предчувствие надвигающейся беды.
     «Что ж, Петя, неистовая ночь любви закончилась, пора возвращаться в текущие реалии. А они для тебя непредсказуемы», — Деркач устало прикрыл глаза. С вернувшимися страхами перед ожидающей его неизвестностью он, тяжело вздохнув, всё же заставил себя ненадолго уснуть.
     Наступивший день не притупил его душевного смятения, которое к полудню начало плавно перерастать в панику. Проводив Надежду на работу — весёлую, счастливую и улыбающуюся, — Деркач заперся в квартире и полностью сосредоточился на поиске спасения. Ему нужно было решить, как обойти расставленные правоохранительными органами — в чём он ни секунды не сомневался — многочисленные препоны, рогатки и капканы, приготовленные для его поимки и предания суду. Чувство самосохранения переполняло его существо: он был просто обязан выжить и любой ценой вырваться из страны, с которой тайно боролся всю свою сознательную жизнь.
     «Хотя бы неделю я не должен высовывать нос на улицу», — подумалось ему.
Он был абсолютно уверен, что Надежда — вдова военного советника, погибшего в середине семидесятых годов в одной из африканских стран, — считая его своей последней, вспыхнувшей на закате молодости любовью, возражать не станет. Неслучайно прошедшей ночью, перед тем как впасть в любовное забытьё, она жарко прошептала ему на ухо: «Серёжа, родной... Если я потеряю сознание, знай — это от необыкновенно, прекрасно истерзанного тобой моего тела. Счастливого состояния... Я твоя полностью, делай со мной всё, что захочешь».
     Как же чертовски удачно он заприметил её первого мая в Парке Горького на вечере отдыха «Для тех, кому за тридцать» и пригласил на самый первый танец!
     Лишь с третьей попытки, около пятнадцати часов дня в понедельник, Деркачу удалось дозвониться до Жоры с Центрального рынка.
     — Вай, Серёжа, молодец, что позвонил! — раздался в трубке взволнованный голос торговца. — Слушай, не получается твоя поездка в Ригу на следующей неделе, как ты просил. Мой рыбный отдел через пять дней полностью закрывается на ремонт и реконструкцию. Однако вся продукция в Прибалтике уже оплачена, и завтра, во вторник ближе к вечеру, я буду экстренно отправлять машину в Латвию. Если тебя такой расклад устраивает — подсаживайся на Волоколамке. По времени определимся.
     — Не знаю, что и сказать... Ошарашил ты меня, Жора, такими изменениями, — Деркач крепче сжал телефонную трубку.
     — Подумай быстро, но вечером обязательно набери мне на домашний, запиши номер. Сегодня мы с тобой должны железно определиться, завтра меня на рынке ты уже не поймаешь.
     На Деркача нахлынуло минутное отчаяние. Мысли в голове путались. Получалось, что от него самого уже ничего не зависит — он стремительно терял инициативу и был вынужден спасать свою шкуру по чужим, непредсказуемым маршрутам. А последствия могли оказаться фатальными.
     «Возьми себя в руки! Ты же не пальцем деланный, Петя, — внутренне приказал себе Деркач. — Спасая собственную жизнь, ты обязан жёстко и беспощадно уничтожать любого, кто посягнет на твою свободу».
     Он отчётливо понимал: автофургон Центрального рынка — это его единственный относительно безопасный способ вырваться из Москвы. Других транспортных вариантов для раскрытого шпиона в СССР просто не существовало. Значит завтра, во вторник, он кровь из носу обязан пробраться на станцию Ховрино и забрать из тайника новые паспорта и деньги. Без них он не выдержит даже самой поверхностной проверки на первом же милицейском посту.
     Своё укрытие — небольшую закрываемую нишу — Деркач предусмотрительно оборудовал под самым потолком в старом зелёном багажном вагоне на погрузочно-разгрузочной площадке станции Ховрино, предназначенной для переработки спецгрузов закрытых оборонных предприятий — «почтовых ящиков».
     Тот факт, что дефицитные грузы из вагонов на станции систематически похищаются, Деркач установил буквально через день после своего перевода со станции Москва-сортировочная-Киевская. В воровскую группу входили несколько составителей поездов, включая одного из его собственной бригады, от которого он всё и узнал. А также машинист маневрового тепловоза, оператор горки, два приёмосдатчика, прикормленный стрелок ВОХР и специалист, обрабатывавший перевозочные документы. Всего девять человек. Опытному диверсанту Абвера не составило труда не просто войти в долю, но и подмять под себя эту шайку, превратив её в строго законспирированную организованную группу. Для этого пришлось лишь жестоко избить их прежнего неформального лидера, Толяна, и пригрозить ему немедленным разоблачением.   
     Крупногабаритное краденое имущество расхитители без задержки вывозили на грузовиках в день получения грузов заводами, а мелкий дефицит временно прятали в закамуфлированном отсеке того самого багажного вагона.
     До прихода Надежды с работы Деркач снова связался с Жорой и окончательно согласовал время и точку на Волоколамском шоссе, где вечером во вторник он подсядет в закрытую термобудку автофургона.   
     Неистовая ночь любви, инициированная Деркачом накануне, повторилась и в этот раз. Бурная, ненасытная, но теперь уже наполненная страстными переживаниями самой Надежды. С пылом отвечая на её ласки, он мысленно прощался с ней, отчётливо понимая, что уходит навсегда.
     Утром во вторник невыспавшийся Деркач, оставшись в квартире один, быстро переоделся. В платяном шкафу он отыскал старую военную форму покойного мужа Надежды — офицерские брюки и защитную рубашку с длинным рукавом. Вещи сидели на нём слегка мешковато, но как раз довершали задуманный образ пожилого военного отставника.
     Около половины десятого утра, нахлобучив на голову белую матерчатую кепку, надев большие чёрные солнцезащитные очки и взяв в руки обычную сетку-авоську, в которой лежал завернутый в газету пакет с его гражданской одеждой, шпион вышел на улицу. Нарочито сутулясь и заметно прихрамывая, он принялся ловить частную машину, принципиально игнорируя государственные такси с их приметными зелёными огоньками.
     Пожилой водитель потрепанного «Москвича-412», поторговавшись и выудив у Деркача к предложенной пятирублёвке ещё рубль сверху, согласился отвезти пассажира к школе № 69 на углу Фестивальной и Онежской улиц.
     — Друг, я там военруком работаю, — доверительно обратился к нему Деркач, усаживаясь в салон. — Еду после ночной смены, сторожем на одном объекте подрабатываю, устал как собака. Не возражаешь, если я прилягу у тебя на заднем сиденье, подремлю немного в пути?
     Водитель спорить не стал. Со стороны казалось, что в автомобиле по московским улицам едет один лишь шофёр, без пассажиров.
     Выйдя возле здания школы и дождавшись, пока «Москвич» скроется за поворотом, Деркач быстро перешёл Онежскую улицу и углубился в дворы нового жилого микрорайона. Он шёл осторожно, постоянно останавливаясь у газетных витрин и бдительно оглядываясь назад. Наконец, выйдя к автобусной остановке на тихой улочке, подпираемой с противоположной стороны бетонным забором станции Ховрино, он с минуту посидел на лавочке. Не обнаружив вокруг ничего подозрительного, шпион медленно дошёл до скрытого в густых кустах пролома в плите забора.
     Около половины одиннадцатого утра, бесшумно проникнув на внутреннюю, заросшую бурьяном сторону забора, Деркач внезапно замер. До его слуха донеслись глухие мужские голоса. Старый диверсант затаился в кустарнике и превратился в слух.
     — Слушай, Пахомыч, выручай, побудь здесь с полчаса без меня, — сквозь густые ветки Деркач отчётливо видел, как к человеку в форме стрелка военизированной охраны обращается милиционер. — Животом маюсь, в который уж раз приспичило. В медпункт потом сбегаю за таблетками... Совсем невмоготу!
     — Давай, давай, Вася, прикрою. Не задерживайся, — добродушно отозвался вохровец.
     Оставшись один на путях, стрелок поправил висящий за спиной карабин Симонова и медленно направился к высокому пандусу погрузочно-разгрузочной площадки. В стрелке Деркач сразу узнал Пахома Грищука — активного участника их воровской группы. Кроме него в этом глухом тупике больше никого не было.
     Бросив сетку-авоську с одеждой в кустах, Деркач уверенно вышел из чащи на открытое место и негромко окликнул:
     — Пахом, приветствую! Ты чего здесь ошиваешься?
     — О, Серёга! А ты как тут? — Пахом от неожиданности вздрогнул. — Твою же бригаду сегодня не допустили к работе!
     — Да, просрочили сдачу зачётов по охране труда и технике безопасности, хотя нашей вины в том нет, — соврал шпион. — Слушай, а кого я только что спугнул в кустах со спущенными штанами? В милицейской форме.
     — Ха, напарник мой, Василий. Не добежал, значит, бедолага. Отпросился у меня на полчаса. Мы с ним сейчас в составе оперативной группы патрулируем закреплённые участки. Ты ведь в курсе, что третий день как резко усилена охрана внутреннего периметра Ховрино?
     — Слышал что-то, — отозвался Деркач, и его внезапно осенила дьявольская догадка.
     «Ужесточение режима связано исключительно с моим розыском и недопущением диверсии в вагонах с опасным грузом, — лихорадочно соображал старый диверсант. — Прекрасно... Значит, именно в этот момент нужно привлечь внимание чекистов к станционному ворью! Надо заставить этих идиотов засветиться и проколоться при попытке массово вынести похищенное дефицитное барахло за пределы станции. Это мгновенно свяжет Линейный отдел милиции по рукам и ногам, отвлечёт внимание органов на несколько часов и даст мне возможность безболезненно покинуть пределы Москвы».
     И он жёстко продолжил, глядя в испуганные глаза стрелка ВОХР:
     — В этой связи, Пахом, никакого больше криминала с нашей стороны. Лавочка закрывается. Мы с вами уже натаскали грузов на суммы, далеко превышающие десять тысяч рублей. А это, между прочим, чистая статья девяносто три прим один Уголовного кодекса. Особо крупный размер. Знаешь, что за неё полагается? Смертная казнь через расстрел. Я тут на днях специально интересовался юридическими подробностями.
     — Расстрел нам светит?! — Пахом тревожно покачал головой, и его лицо мгновенно покрылось испариной. — Вот это да... Я и не знал.
     — Теперь знаешь. Нам всем кранты, если органами будут вскрыты наши закрома в этом багажном вагоне.
     — И что ты предлагаешь?
     — Сегодня же, прямо сейчас, нужно полностью избавиться от похищенного товара. Срочно вывезти его с территории площадки, пока сюда не нагрянули с обыском. Подключай всех наших.
     Разговаривая, Деркач и Грищук как раз подошли к старому зелёному багажному вагону, когда из-за угла к ним неожиданно присоединился запыхавшийся Толян.
     — И ты здесь? — с неприязнью процедил Деркач, недолюбливавший строптивого вора. — Разве ты сегодня работаешь?
     — Работаю в наших общих интересах! — гордо заявил Толян, вытирая лысину. — Считай, с ходу пристроил два цветных телевизора «Рубин» и два видеомагнитофона «ВМ-12» за три тысячи рублей. Завтра переведут деньги. Да вот ещё по мелочи сейчас вынесу покупателям товара рублей на триста — бинокли, духи... Клиенты за забором ждут.
     — Что ж, Толя, в этот раз ты действуешь в правильном направлении, — Деркач зловеще прищурился. — Пахом, быстро передай ему суть нашего разговора. Особенно на расстрельную статью упирай, пусть проникнется. А я пока полезу внутрь, заберу свои личные вещи из укрытия, проверю тайник и прикину, как мы станем избавляться от оставшегося на балансе товара.
     Деркач рванул на себя тяжёлую грузовую дверь багажного вагона, легко подтянулся на крепких руках и запрыгнул внутрь тёмного отсека.
     Вдруг, обернувшись к открытому дверному проёму, шпион застыл. Его лицо исказилось от ярости и тревоги, и он хрипло воскликнул:
     — А это ещё кто такие?! Проходной двор устроили, а ещё про какое-то усиление мне толкуете!
     Толян и Пахом, мгновенно проследив за бешеным взглядом своего главаря, обернулись к торцу вагона и разом оцепенели...
   
Глава 8  Развязка

     От дальнего торца багажного вагона быстрым, летящим шагом приближался рослый, крепкий молодой парень в светлой летней одежде. Замереть Толяна с Пахомом заставил массивный, пугающе огромный чёрный пистолет в его правой руке.
     События начали развиваться стремительно.
     — Я старший лейтенант госбезопасности Круглов! — на ходу прокричал он. — Оставаться на местах! Оружие на землю! В случае неподчинения стреляю на поражение!
     — Мама моя родная... — испуганно вскрикнул Толян. — Да это же Олег, наш покупате...
     Договорить он не успел. Из открытого дверного проёма вагона Деркач нанёс молниеносный, сокрушительный удар ногой в челюсть незадачливого вора. Толян потерял сознание, ещё не долетев до железнодорожной насыпи. Наглухо отключившись, он тяжело рухнул вниз, с размаху ударился головой о стальной рельс и замер, не подавая признаков жизни.
     — Идиот! Привёл за собой кэгэбэшника! — бешено выкрикнул Деркач стрелку ВОХР. — Вот сейчас, Пахом, этот чекист тебя и расстреляет без суда и следствия!
С этими словами шпион с грохотом рванул на себя тяжёлую грузовую дверь багажного вагона, намертво заблокировав её изнутри на мощную задвижку.
     «Меня? Расстрелять?! Не бывать этому! Не дамся! — безумным вихрем пронеслись панические мысли в голове Грищука. — Сам расстреляю любого!»
     Пахома захлестнула дикая, звериная паника. В его помутившемся сознании намертво отпечаталось только что прозвучавшее предупреждение Деркача о неминуемой высшей мере за хищения. Сорвав с плеча карабин Симонова, он мгновенно упал на правое колено для удобства стрельбы. Не обращая внимания на предупредительный окрик и направленный прямо на него ствол, Грищук навскидку, судорожно нажал на спуск, целясь в бегущего к нему оперативника.
     За мгновение до выстрела Круглов интуитивно качнулся влево, фактически прижавшись к металлическому борту вагона. Выпущенная из карабина пуля, сопровождаемая резким, сухим и оглушительным хлопком, с визгом отрикошетила от бетонного столба всего в паре сантиметров от его плеча и улетела в сторону разгрузочного пандуса.
     Доли секунды отделяли хлопок из карабина от ответных очередей. «Стечкин» в руках Круглова сработал безукоризненно, за одно мгновение выпустив больше десяти выстрелов. Олег виртуозно владел оружием, по-македонски отрабатывая стрельбу в движении на спецтренировках. Рассудочно, желая взять стрелка живым для допроса, он рассредоточил весь веер пуль вокруг уже рухнувшего на живот Грищука, буквально перепахивая станционный грунт вокруг него.
     Оказавшись под ливнем раскалённого свинца и физически ощутив леденящий ужас близкой смерти, Пахом мгновенно потерял всю свою спесь. Ни о каком сопротивлении он больше и не помышлял. Отбросив карабин далеко в сторону и не смея поднять головы от земли, стрелок истошно, до хрипоты завопил:
     — Не убивай! Сдаюсь! Пощади!
     Круглов мгновенно навис над Пахомом и, жёстко придавив его коленом к насыпи, с силой завёл его руки за спину. Обнаружив на поясе Грищука стальные наручники — те самые, что недавно были специально введены в экипировку стрелков спецкоманд ВОХР в Ховрино, — Олег с сухим щелчком защёлкнул их на запястьях предателя.
    Резким движением он вытащил из поясной кобуры Пахома револьвер Наган, сорвал с него прочный брючный ремень и намертво стянул ему щиколотки, полностью обездвижив.
     — Всё. Лежи, терпи и не ори, иначе горько пожалеешь, — отрывисто бросил чекист.
     Грищук, впав в глубокое состояние психологического ступора, буквально окаменел. Он больше не издавал ни звука.
     С начала перестрелки прошло всего несколько секунд, а Тросян уже стоял рядом с напарником. Он просто физически не мог оставаться в засаде у дальнего торца багажного вагона, как они условились изначально. Прокурор посчитал, что в такой критический момент обязан лично вмешаться в ситуацию.
     — Олег, ты цел? Не ранен? — взволнованно спросил он, оглядывая рубашку Круглова. — Это с ним, со стрелком, у тебя сейчас был огневой контакт? Возможно ли вообще такое?!
     — Представь себе, Дмитрич. Вот, его служебное удостоверение изъял, читай: Грищук Пахом Семёнович, третий отряд ВОХР, спецкоманда при станции Ховрино. А мы-то с тобой на него рассчитывали, когда издалека разглядели ведомственную форму...
     — Думаю, нам ещё многому предстоит удивляться в самое ближайшее время, — Тросян не скрывал своих самых мрачных опасений.
     Круглов тем временем опустился на одно колено и за секунду проверил пульс у Толяна, неподвижно лежащего на стальных рельсах с неестественно вывернутой головой. Оперативник встревоженно поднялся:
     — Пульса нет. Не дышит. Смотри, Дмитрич, под головой быстро растекается лужа крови. Получается, его убили... Наповал, одним ударом ноги из вагона.
     Дальнейшее развитие событий представлялось уже смертельно угрожающим. Тросян с Кругловым отчётливо осознали, что столкнулись в этом тупике далеко не с обычными расхитителями социалистической собственности. Но с кем?
     Оба разговаривали едва слышным шёпотом, непрерывно оглядываясь по сторонам. Они ни на секунду не теряли из виду массивный кузов багажного вагона, чутко прислушиваясь к каждому шороху за его железными бортами.
     — Что ж, к расследованию этого убийства мы ещё вернёмся, — Тросян поправил очки. — Но дальше действуем, как и задумали? За тобой, Олег, выработка всех оперативных решений, я в штурмовых делах не разбираюсь.
     — Дмитрич, ты и не должен в этом разбираться, у тебя куда более ответственные государственные задачи, — нахмурился Круглов. — Меня и так ждёт суровый разнос от Акимова по службе за то, что вовлёк тебя, гражданского прокурора, в реальное силовое столкновение. Ладно, возвращайся аккуратно к входному тамбуру вагона, старайся держаться в тени и незаметно. Вот, возьми Наган, что я отобрал у Грищука. Прошу тебя, Иван Дмитриевич, просто призываю — не ввязывайся в контактное противоборство! Если что — стреляй из укрытия на поражение при малейшем намёке на нападение. А я остаюсь здесь, у заблокированных грузовых дверей. Мы ведь не знаем, один ли человек спрятался внутри или их там целая банда. Чувствую, сейчас мы с кем-то крепко схлестнемся.
     — Ничего, Олег, мы на своей земле и в своём праве, как полномочные представители государства, — Тросян уверенно перехватил тяжёлую рукоять Нагана. — Пусть боятся те, кто будут нам противодействовать. Но ты, друг, тоже не лезь на рожон и в случае чего открывай огонь первым. Очень надеюсь, что наше экстренное обращение на пейджер дошло до Лубянки и силовая помощь уже на подходе...
   
     Замкнув тяжёлую грузовую дверь багажного вагона, Деркач быстро прошёл мимо хаотично разбросанных ящиков и коробок в его бестамбурный отсек, где было отгорожено и надёжно замаскировано небольшое помещение для временного хранения похищенного дефицита.
     Подложив под ноги какую-то первую попавшуюся прочную тару, он высоко дотянулся до тайника в потолке и, грубо сорвав прикрывающий его кусок пластика, нащупал и вытащил небольшой свёрток в плотной пергаментной бумаге. Раскрыв его прямо на ходу, шпион с облегчением вздохнул: банковская пачка пятидесятирублёвок и два паспорта в обложках были на месте.
     «Что ж, пяти тысяч рублей вполне достаточно для возможных непредвиденных затрат по пути в Прибалтику, — лихорадочно соображал Деркач. — А паспорта не подделка, самые настоящие. Хорошо, что их два: если случайно засвечу один по дороге, то в Клайпеду из Риги стану добираться по второму».
     Эти документы он заполучил по случаю. Два года назад, поздней осенью, находясь в парке ведомственного железнодорожного дома отдыха «Морская» на Азовском море под Таганрогом, Деркач практически спас неизвестного ему пожилого мужчину, на которого глубокой ночью напали трое грабителей. Он профессионально избил их и обратил в бегство. Спасённым оказался местный криминальный авторитет, который в знак искренней благодарности всё и организовал через свои каналы. Деркачу через неделю пришлось лишь потратить один день на поездку в паспортный стол города Батайска за получением готовых бланков.
     Спустя три-четыре минуты Деркач снова стоял у грузовых дверей, до предела напрягая слух и пытаясь оценить, что происходит снаружи. Стояла звенящая тишина. Но шпион отлично понимал: этот покой обманчив. Всё замерло после недавних пистолетных выстрелов, и снаружи его гарантированно поджидает вооружённый сотрудник из ненавистного КГБ. Вполне возможно, и не один.
     Деркач чётко осознавал, что находится в крайне невыгодном, уязвимом положении. Он заперт в замкнутом изолированном пространстве без огнестрельного оружия, а Пахом Грищук, скорее всего, уже обезврежен или убит — рассчитывать на его содействие больше не стоило. Затягивать время дальше было смерти подобно. С одним или двумя противниками у старого диверсанта Абвера ещё оставался реальный шанс справиться врукопашную, однако в самое ближайшее время багажный вагон неизбежно будет взят в плотное кольцо оперативниками Лубянки. Станция с учётом усиления была забита вооружёнными людьми. С ним никто не станет церемониться — его просто уничтожат на месте, не вступая в лишние переговоры.
     Единственный выход — пойти на таран и любой ценой прорваться за станционный забор. На городской территории у него появится куда больше возможностей для оборонительного манёвра. Вплоть до захвата заложников.
     Деркач мысленно собрался. Рассудочно, без тени паники или отчаяния он решил не сдаваться и жёстко уничтожать любого, кто посмеет встать на его пути к свободе.
     Он аккуратно закатал до локтей рукава мешковатой форменной рубашки, спрятал на поясе пакет с батайскими паспортами и деньгами, надёжно стянув его брючным ремнем, и до упора перепроверил шнуровку туфель.
     Шпион не сомневался, что боковые грузовые двери сейчас находятся под прямым прицелом. Поэтому, стараясь не издать ни единого лишнего звука, он осторожно двинулся в противоположную сторону — к входному торцевому тамбуру вагона.
     «Полное ощущение, что нахожусь внутри подводной лодки, — зло подумалось ему. — И какой только умный-дурак распорядился закрасить плотной зелёной краской буквально все вагонные окна? Даже те небольшие стёкла, что в тамбурных дверях... Ну ничего, Петя, тебе не привыкать рисковать шкурой ради собственного спасения».
     Слегка, на пару сантиметров приоткнув торцевую дверь тамбура, Деркач высунул голову в узкий проём и бегло оглядел пространство. Ни справа, ни прямо перед ним никого не было. Лишь слева, у противоположного конца вагона, примерно в двадцати метрах, он заметил уже знакомого ему оперативника в светлой летней одежде, который напряжённо прижимался спиной к заклиненным грузовым дверям.
     «Всё ясно, — мгновенно созрел план в голове диверсанта. — Рвать надо прямиком в сторону скрытого в кустах пролома в заборе. Тот, у дверей, сзади за мной просто физически не успеет. А любое новое препятствие на пути я с ходу сомну».
     Деркач резко, настежь распахнул железную дверь, которая предательски громко и пронзительно скрипнула на старых несмазанных петлях, и мощным пружинящим толчком выпрыгнул из вагона на насыпь...
     Прижавшись к выступающему механизму автосцепки вагона, Тросян услышал пронзительно скрипнувшую дверь тамбура и внутренне мгновенно сгруппировался, перехватив оружие.
     Вмиг, словно чёрт из табакерки, перед ним — буквально в двух метрах — оказался крепкий пожилой мужик. Офицерские брюки и защитная рубашка объёмно висели на нём, как на вешалке. Но главное — его лицо. Тросяна молниеносно осенило.
     «Деркач! Нет никаких сомнений, лицо один в один как на снимках! — промелькнуло в голове Ивана Дмитриевича. — Я ведь сегодня в который уже раз детально рассматривал его увеличенное фото из архивного личного дела».
Оба застыли, секунду обозревая друг друга. Деркач смотрел оценивающе, настороженно, просчитывая траекторию перед атакующим броском. Прокурор — с глухой ненавистью и явной, непоколебимой решимостью открыть огонь на поражение при малейшем движении.
     Увидев направленный ему прямо в лицо ствол компактного плоского ПСМ, Деркач зло прищурился и с издёвкой произнёс:
     — Ты что, пацан, думаешь остановить меня этим детским пистолетиком?
     — Если тебя, Деркач, мразь ты эсэсовская, не пугает неизвестное тебе смертельное спецсредство, знай: ты прямо сейчас сдохнешь от обычной револьверной пули, — Тросян хладнокровно поднял левую руку, целясь шпиону в грудь из тяжёлого трофейного Нагана.
     Диверсант на мгновение опешил от того, что его мгновенно узнали, а также от абсолютно ледяной, неприкрытой угрозы ликвидации. Он никогда раньше в своей долгой кровавой карьере не разговаривал со своими жертвами. Неужели на закате дней этот палач впервые в жизни ощутил липкий, животный страх?
     Неожиданно над насыпью прозвучало дополнительное, безжалостное прокурорское требование:
     — На колени, падаль! Руки за голову, замри! Живым тебя брать никто не приказывал.
     Деркач, силой воли полностью отключив эмоции, внутренне мобилизовался. Коронный приём из армейского рукопашного боя Абвера против вооружённого противника он знал в совершенстве: резкий и стремительный бросок вниз, на лету разворачивая тело по диагонали вправо и левой ногой подсекая ногу врага, чтобы намертво нарушить его равновесие.
     Однако в этот решающий миг старого волка подвела минутная потеря концентрации. Сказалось колоссальное стрессовое состояние последних бессонных дней.
     За долю секунды до броска мощная рука, усиленная замком второй, намертво обвила шею Деркача под самым подбородком, полностью обездвижив его тело. Круглову удалось абсолютно бесшумно и, главное, своевременно вмешаться в схватку, исход которой был непредсказуем. Жесткий удушающий захват сзади из арсенала боевого самбо позволил чекисту надёжно контролировать диверсанта. Олег мгновенно усилил давление на сонные артерии, полностью перекрывая доступ крови и кислорода к голове шпиона. Считаные секунды отделяли Деркача от глубокого обморока.
     «Мне же известен контрприём, я знаю, как...» — панически вспыхнуло в сознании диверсанта, но удушье уже парализовало способность мыслить.
     — Олег, это Деркач! Осторожнее! — вскричал Тросян. — Вырубай его!
     И вдруг из-за кустов раздался оглушительный окрик:
     — Я из милиции! Бросайте оружие! Прекратить драку, буду стрелять!
Неизвестно откуда появившийся сержант, чьё приближение из-за грохота недавнего боя осталось незамеченным, стоял всего в пяти метрах. Он тут же вскинул руку и панически выстрелил из Макарова в воздух.
     В ответ Тросян неистово, во всё горло рявкнул:
     — Я прокурор Тросян! Перед вами особо опасный преступник! Опустить оружие, немедленно ко мне!
     Посмотрев в его сторону, сержант обомлел и покорно опустил ствол. Он мгновенно узнал прокурора: ведь только сегодня утром тот лично инструктировал их оперативную группу перед выходом на круглосуточное патрулирование Ховрино.
     Услышав выстрел и милицейский окрик, Круглов рефлекторно, буквально на время одного короткого вздоха, чуть ослабил смертельную хватку. Для матёрого Деркача этого микроскопического шанса оказалось достаточно. Ему удалось сделать судорожный глоток воздуха. Отчаянно пытаясь прижать подбородок к груди, правым локтем он рванулся назад, пытаясь локтем ударить в печень Круглова, но неудачно. Зато его левая рука всё же сумела протиснуться к собственной шее. С неимоверным, звериным усилием в борьбе за уходящую жизнь шпион резко швырнул всё своё тело вперёд. Олег удержать этот бешеный напор не смог и отпрянул от него на шаг.
     Задыхающийся, хрипящий Деркач на мгновение развернулся в сторону Тросяна, намереваясь броситься на него. Прокурор без малейших раздумий нажал на спуск. Выпущенная из ПСМ малокалиберная пуля с близкого расстояния прошила правое плечо преступника навылет. Вскрикнув от резкой боли, Деркач покачнулся. И в ту же секунду рухнул лицом в гранитную щебёнку железнодорожной насыпи, окончательно потеряв сознание от тяжелейшего, ювелирного удара Круглова голенью правой ноги точно в солнечное сплетение.
     Отработанным до автоматизма движением Круглов завёл руки Деркача за спину, а тяжело дышащий подбежавший сержант с металлическим щелчком застегнул на его запястьях наручники.
     Вот теперь всем действительно можно было перевести дух.
     — Как ты здесь появился, помощник доморощенный? Звать-то тебя как? — с усталой усмешкой спросил Тросян, вытирая пот со лба.
     — Василий Берёзкин, товарищ прокурор, — вытянулся сержант. — Я в оперативной группе вместе с вохровцем Грищуком закреплён. А где он, кстати, не знаете? Да я тут отлучался на время... Животом маюсь со вчерашнего, понимаете? Через каждые десять минут в кусты присаживаюсь, спасу нет.
     Тросян с Кругловым, ещё не отошедшие от бешеного экстремального возбуждения, переглянулись. Представив, что они только что ежесекундно рисковали жизнью в смертельной схватке с диверсантом Абвера в тот самый момент, когда сержант Берёзкин мирно сидел где-то рядом в лопухах на корточках, мужчины дружно рассмеялись. Этот неудержимый смех непроизвольно сбрасывал сковавшее их физическое перенапряжение.
     К этому времени Деркач, по-прежнему лежащий лицом в гранитной насыпи, окончательно пришёл в себя. Мотая из стороны в сторону головой, уже окровавленной об острые края щебёнки, он бессильно и истошно заорал:
     — Ненавижу! Не сдамся! Убейте меня, гады... Не сдаюсь!..
Но его дикие вопли уже безнадёжно тонули и сливались в панический, жалкий вой.
     Со всех сторон к багажному вагону бежали вооружённые люди в форме.
   
     Эпилог

     Четвёртого декабря 1985 года решением Военной коллегии Верховного Суда СССР по совокупности совершённых преступлений Деркач Пётр Григорьевич был приговорен к высшей мере наказания — расстрелу с конфискацией имущества.
     Приговор был приведён в исполнение 23 декабря 1985 года.