Залотое сечение продолжение 2

Часть 7. Точка сборки

1. Утро в крепости.
Алиса Ветрова проснулась от запаха кофе.
Это было настолько неожиданно, что первые три секунды она лежала с открытыми глазами, пытаясь понять, где находится. Серая московская рассветная муть за окном. Незнакомый потолок. Чужая простыня, пахнущая цитрусом и деревом.
Кухня Саввы.
Она села на кровати, натянула его свитер — тот самый, серый, мягкий, который висел на спинке стула. В зеркале напротив отразилась женщина с короткими пепельными волосами, растрепанными после сна, с бледным лицом и золотым ободком вокруг зрачков, который в утреннем свете казался почти расплавленным.

— Кофе будешь? — донеслось с кухни.

— Буду, — ответила Алиса и удивилась тому, как естественно это прозвучало.

На кухне Савва стоял у плиты в джинсах и футболке, сдвинув на затылок русые волосы. Он жарил яичницу с помидорами — Алиса видела, как аккуратно, почти хирургически, он выкладывает ломтики томатов на сковороду. Рядом на столе дымилась турка, рядом — два стакана с водой и тарелка с нарезанным сыром.

— Ты всегда так завтракаешь? — спросила она, садясь на стул.

— Я всегда так завтракаю, если есть кого кормить, — ответил он, не оборачиваясь. — Один я могу и бутербродом.

Алиса налила себе кофе. Сделала глоток. Крепкий, с кардамоном — так она никогда не пила, но сегодня почему-то было правильно.

— Хованский, — сказала она, глядя в чашку. — Про вчерашний вечер...

— Что «про вчерашний вечер»? — он переложил яичницу на тарелку, поставил перед ней. — Ты про то, как мы ели подгоревшее ризотто, и ты сказала, что это ужасно, но съела две трети? Или про то, как потом ты уснула на диване под фильм про осьминога, которого я включил, потому что не мог смотреть на твое изможденное лицо?

— Я не изможденная, — автоматически возразила Алиса.

— Ты спала четырнадцать часов, Ветрова. — Он сел напротив, взял свою чашку. — Это не считается нормой для здорового человека.

— Я расслаблялась. Ты же сам просил.

— Я просил, — он усмехнулся. — Но не ожидал, что ты так буквально это воспримешь.

Алиса молча ела яичницу. Это было вкусно — помидоры сладкие, яйца нежные, сыр с легкой горчинкой. Она поймала себя на мысли, что в последний раз ела нормальный завтрак... когда? Она не помнила.

— Ветрова, — Савва отодвинул пустую тарелку. — У меня к тебе предложение.

— Какое?

— Давай переезжай ко мне.

Алиса поперхнулась кофе.

— Ты с ума сошел?

— Возможно. — Он смотрел на нее спокойно, без обычной наглой усмешки. — Но я это серьезно. У тебя квартира на другом конце города. Ты тратишь на дорогу два часа в день. Не ешь, не спишь, приходишь в отдел в шесть утра, уходишь в двенадцать ночи. Здесь ты будешь хотя бы завтракать.

— Мы знакомы два месяца — сказала Алиса.

— Мы знакомы два месяца, — согласился он. — Из них три недели ты меня ненавидела, две недели мы работали вместе, а последние три ты строила из себя каменную статую, пока какая-то психопатка пыталась разрушить твою жизнь. Я за эти два месяца узнал о тебе больше, чем ты сама о себе знаешь. И я, кажется, тебя люблю.

Алиса замерла с чашкой в руке.

— Ты не можешь меня любить — сказала она тихо. — Ты меня не знаешь.

— Я знаю, что ты спишь на левом боку, поджав колени к груди. Я знаю, что ты ненавидишь запах корицы, но терпишь, потому что я люблю ее добавлять в кофе. Я знаю, что когда ты злишься, у тебя дергается левый глаз, а когда ты врешь, ты смотришь в пол. Я знаю, что ты боишься темноты, но никогда не включаешь ночник, потому что считаешь это слабостью. — Он накрыл ее руку своей. — Я знаю достаточно.

— Я не умею быть в отношениях, — голос Алисы сел. — Я не умею быть мягкой, заботливой, женственной. Я не умею...

— А я не прошу тебя уметь. — Он сжал ее пальцы. — Я прошу тебя просто быть. Рядом. И есть то, что я готовлю. А остальное — приложится.

Алиса смотрела на его руки — сильные, ухоженные, с длинными пальцами. Руки человека, который привык брать свое без спроса. Но сейчас они лежали на ее ладони спокойно, не требуя, не настаивая.

— Я подумаю — сказала она.

— Это уже прогресс, — улыбнулся Савва. — Три недели назад ты бы сказала «нет».

— Я и сейчас говорю «нет».

— Ты сказала «подумаю». — Он встал, убрал тарелки в раковину. — Это другое.

— Ты невыносим.

— Я дипломат.

Она хотела сказать что-то еще, но в этот момент зазвонил ее телефон. Номер Ступникова.

— Ветрова, — ответила она, мгновенно переключаясь в рабочий режим.

— Ветрова, срочно в отдел. — Голос полковника был напряженным, каким она слышала его только в самые сложные дни. — Новое дело. Труп в центре. Убийство с особой жестокостью. И.... — он запнулся. — Там что-то странное. Приезжай. Хованского захвати.

— Что случилось?

— Увидишь.

Она нажала отбой, поднялась.

— Ступников вызывает. Говорит, что-то странное.

Савва уже натягивал куртку.

— Странное — это интересно.

— Странное — это обычно плохо, — поправила Алиса, набирая номер такси.

Через двадцать минут они входили в здание на Петровке. Алиса — в строгом темно-синем костюме, который успела надеть за десять минут, волосы зачесаны, лицо собранное. Савва — в твидовом пиджаке поверх водолазки, с неизменной чашкой кофе в руке, которую Зоя Павловна, увидев его, уже приготовила.

— Савва Андреевич, — секретарша протянула чашку с таким видом, будто вручала орден. — Я знала, что вы придете.

— Зоечка, вы ангел, — он принял кофе, наклонился к ней. — Что там за суета?

— Не знаю, батюшки, — она понизила голос. — Полковник с утра как ошпаренный. Приехали из главка, какие-то важные лица. Говорят, убийство странное, очень странное.

— Конкретнее?

— Говорят, убитый — профессор, математик какой-то. И его... ну, как-то особенно убили. Символично, что ли.

Савва и Алиса переглянулись.

В кабинете Ступникова уже были Кравченко и Семенова. Полковник сидел за столом, перед ним лежали фотографии, закрытые листом бумаги. Рядом стоял мужчина в дорогом костюме — лет пятидесяти, с гладко выбритым черепом и тяжелым взглядом.

— Ветрова, Хованский, — Ступников кивнул. — Знакомьтесь, это полковник Горелов из главка. Будет курировать дело.

Горелов окинул их быстрым взглядом. Алису — оценивающе, Савву — с легким недоумением.

— Хованский, — переспросил он. — Это который переводчик?

— Внештатный консультант, — поправил Савва, протягивая руку. — Восточные языки, межкультурная коммуникация.

— На кой нам восточные языки в убийстве профессора математики? — Горелов руку не пожал.

— Пока не знаю, — спокойно ответил Савва. — Но раз полковник меня вызвал, значит, есть причины.

Горелов посмотрел на Ступникова. Тот кивнул.

— Показывайте.

Ступников снял лист бумаги с фотографий.

Алиса подошла ближе. Кравченко, стоявший рядом, тихо выругался.

На снимках был пожилой мужчина лет шестидесяти, с седой бородой и в очках. Он сидел в кресле, руки сложены на груди, глаза закрыты. На первый взгляд — спящий. Но Алиса сразу заметила: слишком бледная кожа, неестественная поза, и....

— Что это? — спросила Семенова, указывая на грудь убитого.

На груди профессора, на белой рубашке, была выложена композиция из чего-то темного, блестящего. Алиса прищурилась, всматриваясь.

— Камни? — предположил Кравченко.

— Галька, — сказал Савва тихо. — Морская галька. Выложена в форме... — он замолчал, наклонился ближе. — Это спираль.

— Спираль Архимеда, — добавила Алиса. — Математическая спираль.

Горелов поднял бровь.

— Откуда вы знаете?

— Я детектив, — ответила Алиса. — Я должна знать.

— На теле — тринадцать камней, — продолжил Савва, разглядывая фото. — Выложены с математической точностью. Расстояние между витками спирали постоянное. Это не просто так.

— Спасибо, капитан Очевидность, — Горелов скрестил руки. — Мы и сами поняли, что не просто так.

— Причина смерти? — спросила Алиса, игнорируя тон Горелова.

— Отравление, — ответил Ступников. — Цианид. Добавили в чай. Чайник на столе, чашка наполовину пустая.

— Кто нашел?

— Студентка. Пришла на консультацию, дверь была не заперта. Вызвала скорую, но было поздно.

— Когда?

— Вчера, около шести вечера.

— Кто жертва?

— Профессор Владимир Сергеевич Озеров, доктор физико-математических наук, заведующий кафедрой прикладной математики в МГУ, — Ступников пролистал досье. — Шестьдесят два года, вдовец, детей нет. Живет один в квартире на Ленинском проспекте. Уважаемый человек, никаких скандалов, врагов, долгов.

— Враги всегда есть, — заметила Алиса. — Просто их нужно найти.

— Ветрова, — Горелов подошел к ней, глядя сверху вниз. — Я слышал о вас. Говорят, вы хороший аналитик. Но это дело не для районного масштаба. Здесь что-то большее. Убийство с посланием. Символика. Такие вещи обычно делают люди с определенным... складом ума.

— Вы думаете, маньяк? — спросила Семенова.

— Я думаю, что это не последний труп — сказал Горелов. — И я хочу, чтобы вы все это понимали.

В кабинете повисла тишина.

Алиса смотрела на фотографию. На спираль из морской гальки, выложенную на груди мертвого профессора. На его сложенные руки. На спокойное, почти умиротворенное лицо.

— Разрешите выехать на место — сказала она.

— Разрешаю, — кивнул Ступников. — Ветрова ведет, Хованский помогает. Кравченко — на опрос соседей. Семенова — работа с базой. Горелов — с нами.

Горелов хотел что-то возразить, но Ступников посмотрел на него с выражением, которое Алиса знала очень хорошо: «Мой отдел — мои правила».

— Через час совещание по результатам, — закончил полковник.

2. Квартира профессора
Ленинский проспект встретил их серым ноябрьским дождем.

Квартира Озерова находилась в старом сталинском доме с высокими потолками и широкими лестничными пролетами. У подъезда стояла машина криминалистов, у двери — дежурный полицейский.

— Детектив Ветрова, — Алиса показала удостоверение. — Со мной консультант Хованский.

— Проходите, — полицейский посторонился. — Там сейчас эксперт заканчивает.

Квартира была большой — три комнаты, кабинет, кухня, прихожая. Идеально чистая, почти стерильная. Книжные шкафы от пола до потолка, на полках — математические журналы, монографии, старые издания. В кабинете — письменный стол, компьютер, лампы. И кресло, в котором нашли тело.

Алиса остановилась в дверях кабинета, оглядываясь.

— Что чувствуешь? — спросил Савва, вставая рядом.

— Порядок, — сказала она. — Слишком много порядка. Как в музее.

— Или как у человека, который боится хаоса.

Они вошли в кабинет. Алиса наклонилась над столом — чайник, чашка, блюдце с остатками печенья. Все, как описывал Ступников.

— Чайник серебряный, — заметил Савва. — Старинный. Дорогой. Озеров был обеспеченным человеком?

— Профессорская зарплата, плюс консультации, плюс, возможно, наследство, — Алиса открыла ящик стола. — Но не в этом дело.

— А в чем?

Она выдвинула ящик полностью, показала содержимое. Ручки, карандаши, линейки — все разложено по отдельным секциям, с идеальной геометрической точностью.

— Он был педант — сказала Алиса. — Такой человек не стал бы пить чай из чашки, на которой остались следы чужой помады.

— Ты нашла следы помады?

— Я нашла то, что их нет. — Алиса достала лупу, осмотрела край чашки. — Никаких следов. Только отпечатки самого Озерова.

— Значит, он пил чай один?

— Или убийца пил из другой посуды. Или... — она замолчала, задумавшись.

— Или?

— Или отравитель использовал что-то, что не оставляет следов на губах. Цианид в кристаллах — да, его могли добавить в заварку. Но тогда он растворился бы. А если убийца подсыпал яд в уже налитую чашку, должны были остаться следы.

Савва подошел к полке, разглядывая корешки книг.

— Слушай, — сказал он вдруг. — А почему морская галька?

— Что?

— Галька. Морская. В центре Москвы. Профессор математики, который, возможно, никогда не был на море за последние годы. Зачем убийце тащить с собой камни? Зачем тратить время на то, чтобы выложить спираль на груди?

Алиса подошла к креслу, в котором сидел Озеров. Криминалисты уже обработали его, но она все равно надела перчатки, провела рукой по подлокотникам.

— Спираль Архимеда — сказала она. — Одна из первых математических спиралей. Ее уравнение: r = a;. Расстояние между витками постоянно. Это символ... чего?

— Роста, развития, — ответил Савва. — В природе — раковины, паутина, ураганы. В математике — бесконечность, приближение к центру.

— Или движение от центра, — поправила Алиса. — Смотря с какой стороны смотреть.

— Ты думаешь, это послание?

— Я думаю, что убийца хотел, чтобы его нашли. И чтобы поняли. Если бы он хотел просто убить профессора, он бы выбрал другой способ. Тихий, незаметный. А здесь — театр. Инсталляция.

Савва подошел к окну, посмотрел на дождливую улицу.

— Ветрова, — сказал он. — А что, если это не первый?

— В смысле?

— Что, если убийца делал так раньше? Где-то еще. В другой стране, в другом городе. Или... — он замолчал, что-то обдумывая. — Или это часть серии. И мы просто не знаем.

Алиса подошла к книжному шкафу, провела пальцем по корешкам. Остановилась на одном томе.

— Хованский, — позвала она. — Посмотри.

Савва подошел. На полке стояла книга в темно-синем переплете: «Золотое сечение. Математика красоты». Между страницами торчала закладка — узкая лента из черного шелка.

Алиса открыла книгу. Закладка была на главе о спиралях.

— Он читал это — сказала она. — Перед смертью.

— Или убийца оставил, — возразил Савва. — Как подсказку.

Алиса перелистнула страницы. На полях — пометки, сделанные карандашом, математические выкладки, стрелки. Профессор изучал эту книгу внимательно, не торопясь.

— Надо забрать с собой — сказала она, убирая том в пакет. — И компьютер. И личные записи.
— Ты думаешь, убийство связано с работой Озерова?

— Математик, которого убивают и оставляют на его груди математическую спираль, — Алиса посмотрела на него. — Да, Хованский, я думаю, это связано с работой. Вопрос — с какой именно.

Она обошла кабинет, остановилась у стены, где висела фотография. Озеров в окружении молодых людей — студенты, аспиранты, коллеги. Снимок сделан на фоне университета.

— Кто эти люди? — спросил Савва, подходя.

— Узнаем, — Алиса сфотографировала снимок на телефон. — Похоже, это его ученики.

— Или его убийцы, — тихо сказал Савва.

Они переглянулись. В глазах Алисы загорелся холодный, спокойный огонь, который Савва так хорошо знал — огонь охотника, взявшего след.

3. Совещание
Через час они собрались в кабинете Ступникова.

Кравченко разложил результаты опроса соседей — ничего интересного. Профессор жил тихо, ни с кем не ссорился, из гостей — только коллеги и студенты. Семенова пробила базу — Озеров не был судим, не имел долгов, не состоял в конфликтных организациях.

— Студентка, которая нашла тело? — спросила Алиса.

— Алина Ковалева, двадцать три года, аспирантка, — Семенова пролистала файл. — Пришла на консультацию по диссертации. Дверь была не заперта. Увидела профессора, вызвала скорую. Сейчас находится в шоке, с ней работает психолог.

— Нужно с ней поговорить — сказала Алиса. — Не в отделе, в спокойной обстановке.

— Я съезжу, — вызвалась Семенова.

— Нет, — Горелов, до этого молчавший, поднял голову. — Я сам. У меня опыт работы с потерпевшими.

Алиса посмотрела на него. В его тоне было что-то, что ей не понравилось — собственническое, командное.

— Полковник, — сказала она ровно. — Это наше дело. Мы работаем свидетелями.

— Теперь это наше общее дело, Ветрова, — Горелов усмехнулся. — И я, знаете ли, тоже кое-что умею.

— Умеете вы, — кивнула Алиса. — Но студентка видела убитого. Она в состоянии шока. Ей нужен не следователь, который будет давить авторитетом, а человек, который сможет расположить к себе. У нас в отделе есть такой человек.

Все посмотрели на Савву, который в этот момент наливал себе чай в углу кабинета.

— Я? — он поднял бровь.

— Ты умеешь разговаривать с людьми — сказала Алиса. — Ты умеешь их слышать. И ты не выглядишь как полицейский.

— Спасибо за комплимент, — усмехнулся Савва. — Но я, вообще-то, переводчик.

— Ты консультант, — поправила Алиса. — И сейчас твоя консультация нужна нам в разговоре с потерпевшей.

Горелов хотел возразить, но Ступников опередил его:

— Хованский едет с Семеновой. Ковальчук — простите, Ковалеву — обрабатывают психологи. Ветрова, что с книгой?

Алиса разложила на столе фотографии страниц.

— «Золотое сечение. Математика красоты», — прочитал Кравченко. — Это что, учебник?

— Научно-популярное издание, — ответила Алиса. — Озеров читал его перед смертью. Глава о спиралях заложена шелковой лентой. На полях — пометки. Я отдала книгу экспертам, но предварительно — это не просто чтение. Озеров что-то искал. Или проверял.

— Что именно?

— Не знаю пока. Но обратите внимание: в книге есть раздел о золотом сечении в природе и искусстве. О спиралях, которые встречаются в раковинах, в расположении семян подсолнуха, в галактиках. И есть раздел о том, как математические закономерности использовались в архитектуре, живописи...

— И в убийствах? — спросил Горелов.

— Возможно, — Алиса посмотрела на него. — Убийца выложил на груди профессора спираль Архимеда. Это не случайный выбор. Это знак. Вопрос — для кого.

— Для нас — сказал Савва, ставя чашку на стол. — Или для тех, кто поймет. Озеров был математиком. Его убили способом, который имеет математический смысл. Значит, убийца — либо коллега, либо ученик, либо кто-то, кто хочет привлечь внимание математического сообщества.

— Или псих, который начитался книжек, — буркнул Кравченко.

— Психи не выкладывают спирали с математической точностью, — возразила Алиса. — Тринадцать камней, равное расстояние между витками. Это требует расчета.

— Тринадцать, — задумался Савва. — Почему тринадцать?

— Число апостолов, — предположил Кравченко. — Чертова дюжина.

— Или число Фибоначчи — сказала Алиса. — В ряду Фибоначчи есть 13.  И оно связано с золотым сечением.

В кабинете повисла тишина.

— Ветрова, — Ступников потер переносицу. — Ты хочешь сказать, что убийца — математик?

— Я хочу сказать, что убийца — человек, который понимает математику. И который хочет, чтобы его поняли.

— Значит, — Горелов встал, прошелся по кабинету, — мы ищем математика с отклонениями. Среди студентов, аспирантов, коллег Озерова. Проверим всех, кто имел к нему доступ.

— Не только — сказал Савва. — Морская галька. Это важно. Где в Москве можно взять морскую гальку?

— В зоомагазине, — ответила Семенова. — Продается для аквариумов.

— Или на юге, — добавил Кравченко. — Привезти из отпуска.

— Или собрать в Москве-реке, — усмехнулся Горелов. — Камней везде полно.

— Морская галька отличается от речной, — заметила Алиса. — Формой, гладкостью, составом. Экспертиза покажет, откуда она. Но это займет время.

— Времени у нас нет — сказал Ступников. — Если Горелов прав, и это не последний труп...

Он не закончил фразу. Все и так поняли.

4. Аспирантка
Алина Ковалева жила в общежитии МГУ на Ломоносовском проспекте.

Савва и Семенова приехали к обеду. Семенова — в строгом костюме, с блокнотом и диктофоном. Савва — без пиджака, в светлой рубашке с закатанными рукавами, с пакетом кондитерских изделий в руках, которые купил по дороге.

— Она не захочет говорить, — предупредила Семенова, когда они поднимались на третий этаж. — Психолог сказала, девушка в глубоком шоке, замкнулась, не отвечает на вопросы.

— Мы не будем задавать вопросы — сказал Савва. — Мы принесли пирожные.

Семенова посмотрела на него с сомнением, но ничего не сказала.

Дверь открыла женщина лет пятидесяти — соседка, которая вызвалась присмотреть за Алиной.

— Она в комнате, — тихо сказала женщина. — Не ест, не пьет, сидит у окна. Говорить не хочет.

— Мы ненадолго, — улыбнулся Савва. — Принесли немного утешения. Вы не против, если мы пройдем?

Женщина замялась, но Савва уже шагнул внутрь, и его уверенность, спокойствие, мягкая улыбка сделали свое дело.

Комната была маленькой, заставленной книгами. У окна, на стареньком диване, сидела девушка — худая, бледная, с длинными русыми волосами, собранными в хвост. Она смотрела в окно и не обернулась, когда они вошли.

— Алина? — тихо позвала Семенова.

Девушка не ответила.

Савва подошел к столу, поставил пакет с пирожными, подвинул стул, сел так, чтобы видеть ее лицо, но не слишком близко.

— Алина, — сказал он мягко. — Меня зовут Савва. Это моя коллега, Ольга Николаевна. Мы не будем вас допрашивать. Мы просто хотим убедиться, что с вами все в порядке.

— В порядке? — голос девушки был глухим, безжизненным. — Я нашла своего научного руководителя мертвым. У него на груди были камни, выложенные спиралью. Как я могу быть в порядке?

Семенова сделала шаг вперед, но Савва остановил ее взглядом.

— Вы правы — сказал он. — Вы не можете быть в порядке. И никто от вас этого не ждет. Но мы хотим понять, что произошло. Не для протокола. Для того, чтобы найти того, кто это сделал.

— Вы полиция? — Алина повернулась к нему. Глаза красные, опухшие, но взгляд острый, цепкий.

— Я консультант, — Савва улыбнулся. — Я переводчик. Восточные языки. В полицию меня пригласили, потому что я умею разговаривать с людьми. Вот и сейчас — я здесь не как следователь, а как человек, который хочет вам помочь.

— Помочь? — девушка усмехнулась, но в усмешке не было злости, только усталость. — Вы не сможете помочь. Его уже не вернуть.
— Его не вернуть, — согласился Савва. — Но мы можем сделать так, чтобы это не повторилось.
Алина смотрела на него долгим взглядом. Потом перевела глаза на пакет с пирожными.

— Вы принесли эклеры? — спросила она.

— И корзиночки с белковым кремом, — кивнул Савва. — И чай в термосе. Ольга Николаевна, вы не могли бы...

Семенова поняла без слов, вышла в коридор за кипятком.

— Расскажите мне о профессоре, — тихо сказал Савва, когда они остались вдвоем. — Каким он был?

Алина отвела взгляд, сжала пальцы.

— Он был... хорошим, — голос дрогнул. — Строгим, но справедливым. Он верил в математику. В то, что в мире все подчиняется законам, которые можно описать формулами. Он говорил, что хаос — это просто непознанный порядок.

— Он был вашим научным руководителем?

— Да. Я писала диссертацию по теории чисел. Он... — она замолчала, закрыла глаза. — Он должен был помочь мне с последней главой. Я пришла вчера, как договорились. Дверь была открыта. Я вошла, позвала... и увидела его. Он сидел в кресле, такой спокойный. Я сначала подумала, что он спит. А потом увидела камни. Спираль. И поняла...

Она заплакала. Тихо, без рыданий, только слезы текли по щекам, и она их не вытирала.

Савва молчал. Он знал: сейчас самое важное — не задавать вопросы, не торопить, не утешать дежурными фразами. Просто быть рядом.

— Вы знаете, что такое золотое сечение? — вдруг спросила Алина, не открывая глаз.

— Число Фибоначчи, пропорции, которые считаются идеальными с точки зрения эстетики, — ответил Савва. — В природе, в искусстве, в архитектуре.

— Профессор написал статью, — голос Алины стал тверже. — Месяц назад. О том, что золотое сечение — это не просто эстетический феномен. Он утверждал, что оно лежит в основе некоторых когнитивных процессов. Что мозг человека устроен так, что воспринимает информацию, организованную по принципу золотого сечения, лучше, быстрее, глубже.

— И?

— И его статью раскритиковали. Очень жестко. Коллеги из Санкт-Петербурга, из Новосибирска. Один математик, профессор Кротов, назвал его работу «лженаучным мистицизмом». На кафедре были споры. Владимир Сергеевич очень переживал.

— Кротов? — Савва сделал пометку в блокноте. — Это тот, который...
— Михаил Борисович Кротов, — кивнула Алина. — Доктор наук, профессор из Политеха. Они с Озеровым были коллегами много лет, а потом поссорились. Кротов считает, что все разговоры о золотом сечении — это «математическая эзотерика». А Озеров... он верил в то, что математика — это не только цифры, это еще и красота. Истина, которая проявляется в форме.

Савва смотрел на девушку. В ее глазах, сквозь слезы, пробивался огонь — такой же, какой он видел у Алисы, когда она бралась за дело.

— Алина, — сказал он мягко. — Вы сказали, что у профессора были враги. Кто еще, кроме Кротова?

Алина помолчала, собираясь с мыслями.

— Был аспирант, Денис. Денис Морозов. Его отчислили год назад за плагиат. Он обвинял в этом Озерова. Говорил, что профессор его подставил. Приходил на кафедру, скандалил. Владимир Сергеевич даже заявление в полицию писал.

— Денис Морозов, — повторил Савва. — Запомню.

— Еще... — Алина замялась. — Еще была женщина. Я не знаю, кто она. Но она приходила к профессору в университет. Два раза, за последний месяц. Владимир Сергеевич был с ней в кабинете, разговаривал долго, а потом вышел расстроенный. Я спросила, кто это, а он сказал: «Не твоего ума дело, Алина. Занимайся диссертацией».

— Как она выглядела?

— Высокая, темные волосы, дорогая одежда. Красивая. И... — Алина посмотрела на Савву странным взглядом. — У нее были такие же глаза, как у вас.

— Какие?

— Серые. Светлые. И взгляд... тяжелый. Я запомнила, потому что она посмотрела на меня, когда уходила, и мне стало не по себе.

Савва сделал пометку, но лицо его осталось спокойным.

— Спасибо, Алина — сказал он. — Вы очень помогли.

— Вы найдете его? — спросила девушка. — Того, кто это сделал?

— Найдем, — пообещал Савва.

Он встал, взял термос, налил чай в кружку, протянул ей.

— Пейте. И съешьте пирожное. Профессор не хотел бы, чтобы вы голодали.

Алина взяла кружку, посмотрела на него долгим взглядом.
— Вы правда переводчик? — спросила она.

— Правда, — улыбнулся Савва. — И еще я очень хорошо готовлю. Если будет нужно — привезу вам суп. Том-ям. Говорят, он помогает от всего.

В коридоре Семенова ждала его с блокнотом в руках.

— Ты записал? — спросила она.

— Кротов, Морозов, неизвестная женщина с серыми глазами, — Савва открыл свой телефон, где уже были заметки. — И еще — статья Озерова о золотом сечении. Нужно найти, где она публиковалась, и кто ее критиковал.

— Ты веришь, что убийство связано с этой статьей?

— Я верю, что убийца оставил на груди профессора спираль Архимеда — сказал Савва, спускаясь по лестнице. — А спираль — это символ золотого сечения. Это несовпадение.

— Значит, убийца — математик?

— Или тот, кто хочет выглядеть как математик. — Савва остановился, посмотрел на серое московское небо. — Но есть еще кое-что.

— Что?

— Камни. Морская галька. Тринадцать штук, выложенных в идеальную спираль. Это не просто убийство. Это ритуал. И ритуалы, Ольга Николаевна, обычно повторяются.

5. Ужин при свечах
Вечером Алиса приехала к Савве.

Она звонила ему три раза в течение дня — уточнить детали разговора с Алиной, обсудить версии, проверить факты. Но когда она вошла в квартиру, первое, что она сделала — сбросила туфли, прошла на кухню и села на стул, чувствуя, как усталость наваливается на плечи тяжелым грузом.

— Плохо? — спросил Савва, помешивая что-то в кастрюле.

— Запутанно, — ответила Алиса. — Экспертиза показала, что цианид был в заварке. Озеров пил чай сам, убийца не присутствовал при этом. Либо отравитель знал, что профессор будет пить чай в определенное время, либо... я не знаю.

— Либо убийца был тем, кому Озеров сам налил чай.

— И выпил его, — Алиса подняла голову. — Ты, о чем?

— О женщине с серыми глазами, — Савва поставил перед ней тарелку с супом. — Алина сказала, что неизвестная приходила к Озерову дважды. Возможно, они были знакомы. Возможно, она приходила в тот день. Озеров налил ей чай, она подсыпала яд в заварник, а потом ушла. Он выпил чай позже, когда остался один.

— Следов ее пребывания не нашли, — заметила Алиса.

— Потому что она была аккуратна. Или потому что она знала, как не оставлять следов. — Он сел напротив, налил себе вина. — Ветрова, ешь.

Алиса посмотрела на суп. Том-ям, с креветками, грибами, ароматный, дымящийся.

— Я не люблю том-ям — сказала она по привычке.

— Ты его не пробовала, — ответил он, как в первый раз.

Она взяла ложку, попробовала. Острое, кислое, соленое, сладкое — все одновременно, взрыв вкуса, от которого слегка защипало язык.

— Ну как? — спросил Савва.

— Слишком остро — сказала она, но сделала еще глоток.

— Я убавлю в следующий раз.

— Не надо, — она подняла на него глаза. — Я привыкну.

Савва улыбнулся. Медленно, тепло, той улыбкой, которая появлялась на его лице только тогда, когда они оставались вдвоем.

— Я проверил Кротова — сказал он, возвращаясь к делу. — Профессор, шестьдесят пять лет, доктор наук, работает в Политехе. В открытых источниках — никаких связей с криминалом. Но его критическая статья об Озерове была очень жесткой. Он называл работу Озерова «спекуляцией на красивых числах» и «попыткой выдать желаемое за действительное».

— Достаточный мотив для убийства? — Алиса покачала головой. — Сомнительно.

— А если добавить личное? — Савва достал телефон, показал ей фото. — Это жена Кротова. Вера Николаевна. Она ушла от него два года назад. Знаешь, к кому?

— К Озерову?

— Нет. Но в разводе была сложная история, с разделом имущества, с обвинениями в адрес мужа. Кротов считает, что жена настроила против него коллег, что из-за нее его не выбрали в академию. И Озеров, по его мнению, был на ее стороне.

— Слабый мотив, — Алиса отодвинула пустую тарелку. — Но проверить нужно.

— Денис Морозов, — продолжил Савва. — Отчислен за плагиат. На кафедре говорили, что Озеров лично настоял на отчислении. Морозов после этого дважды приходил на кафедру с угрозами. На него писали заявление, но дело не возбудили — недостаточно оснований.

— Где он сейчас?

— Неизвестно. Социальные сети не обновлял полгода. Прописан в Подмосковье, но соседи говорят, что не видели его несколько месяцев.

— Найти, — Алиса взяла телефон, набрала сообщение Кравченко. — И женщина с серыми глазами. Это важно.

— Почему ты думаешь, что она имеет отношение?

— Потому что в доме Озерова была идеальная чистота, — Алиса встала, прошла к окну. — Никаких следов, никаких отпечатков, кроме его собственных. Но в прихожей, на коврике, эксперт нашел несколько песчинок.

— Песчинок?

— Мелких, кварцевых. Такие бывают на пляжах. На черноморских, например. Или...

— Или на гальке, которую приносит убийца? — закончил Савва.

— Экспертиза покажет. Но если женщина с серыми глазами приносила камни с собой, она могла рассыпать песок.

— Тогда она была не одна — сказал Савва. — Она приходила заранее, оставляла камни. А в день убийства пришла с ядом.

— Или наоборот, — Алиса повернулась к нему. — Или она пришла в день убийства, отравила чай, а камни оставила потом, после смерти.

— Спираль на груди — это послание, — Савва подошел к ней, встал рядом. — Кому?

— Может быть, нам. Может быть, следующему.

— Или себе, — тихо сказал Савва. — Чтобы убедиться, что все сделано правильно.

Они стояли у окна, глядя на огни ночного города. Дождь перестал, небо очистилось, и в черной глубине проступили звезды.

— Ветрова, — сказал Савва. — Ты подумала о моем предложении?

— О переезде? — она не обернулась. — Я думала.

— И?

— Я не умею жить с кем-то — сказала она. — Я не умею делить пространство, вещи, время. Я привыкла к одиночеству. Оно... безопасно.

— А со мной опасно?

— С тобой — да, — она повернулась, посмотрела ему в глаза. — Ты меняешь мои привычки. Ты заставляешь меня есть, когда я не хочу. Ты заставляешь меня спать, когда я должна работать. Ты делаешь меня... слабее.

— Или сильнее, — поправил он.

— Или сильнее, — эхом отозвалась она. — Я не знаю. Я боюсь узнать.

Савва взял ее лицо в ладони, как тогда, на кухне, когда горело ризотто.

— Я тоже боюсь — сказал он. — Я боюсь, что однажды ты не придешь. Не позвонишь. Просто исчезнешь за своей стеной, и я не смогу к тебе пробиться. Но я все равно здесь. Потому что ты — единственная, ради кого я готов рисковать своим спокойствием.

— Ты говоришь красивые слова, — прошептала Алиса.

— Я говорю правду, — ответил он.

Она не отстранилась, когда он поцеловал ее. Не отстранилась и потом, когда они стояли в темноте кухни, и город за окном засыпал, и где-то далеко, в квартире профессора на Ленинском проспекте, криминалисты заканчивали свою работу, собирая последние улики.

— Хованский, — сказала она, уткнувшись лбом в его плечо.

— Мм?

— Я перееду. Но с условиями.

— Какими?

— Я не буду готовить. Я не буду убираться. Я не буду встречать тебя с ужином.

— А что ты будешь делать?

— Я буду раскрывать преступления. — Она подняла голову, и в ее глазах, в золотом ободке вокруг зрачков, горел холодный, спокойный огонь. — А ты будешь меня кормить и переводить с китайского. Идет?

— Идет, — усмехнулся Савва. — Но одно условие добавлю я.

— Какое?

— Иногда ты будешь меня целовать. Без повода.

Алиса посмотрела на него долгим взглядом. Потом, впервые за весь день, уголок ее губ дрогнул в улыбке — той самой, которую он видел только в самые редкие, самые правильные моменты.

— Это не условие — сказала она. — Это неизбежность.

И поцеловала его сама.

6. Второй звонок
На следующее утро Алису разбудил телефон.

Она не сразу поняла, где находится — чужая кровать, чужая простыня, чужое тепло рядом. Савва спал на спине, раскинув руки, и в утреннем свете, пробивающемся сквозь шторы, выглядел почти мальчишеским — беззащитным, спокойным.

— Ветрова, — ответила она, выбираясь из кровати.

— Ветрова, — голос Ступникова был напряженным, как струна. — Второй.

— Что?

— Второй труп. Такой же. Спираль. Камни. В центре, в офисе. Быстро приезжай.

Алиса замерла с телефоном в руке.

Савва уже проснулся, смотрел на нее с кровати, и его серые глаза были темными, тяжелыми.

— Что? — спросил он.

— Второй, — сказала Алиса. — Он был прав. Это не последний.

Она начала одеваться, быстро, механически, но в голове уже работала холодная, точная машина: спираль, золотое сечение, тринадцать камней, профессор, математика, послание. Что связывает первого убитого со вторым? Кто следующий? И главное — почему?

Савва поднялся, налил ей кофе — быстрый, крепкий, в дорожную кружку.

— Я с тобой — сказал он, натягивая джинсы.

— Ты не обязан.

— Я консультант, — он усмехнулся, но усмешка вышла жесткой. — Консультирую.

Они вышли из дома, когда Москва только просыпалась. Холодный ветер сдувал с асфальта остатки ночного дождя, и в сером небе не было ни просвета.

— Ветрова, — сказал Савва, когда они садились в такси.

— Что?

— Если это серийный убийца, то у него есть почерк. Спираль, камни, математика. Он выбирает жертв не случайно. Он их вычисляет.

— Как?

— Как математик, — Савва посмотрел на нее. — По формуле.

Алиса сжала в руке дорожную кружку, чувствуя, как кофе обжигает пальцы через тонкий пластик.

— Тогда нам нужно понять формулу — сказала она. — Быстро.

Такси нырнуло в тоннель, и город накрыл их своей тяжелой, бетонной тенью. Впереди было второе место преступления, и Алиса знала: счет уже идет не на дни. На часы.