Узлы

УЗЛЫ

    Война отняла у многих надежду на счастливую жизнь. Вот и Поле не повезло: в начале июня тысяча девятьсот сорок первого года расписались со своим Ванюшей, а двадцать третьего июня он ушёл на фронт, да так и не вернулся. По присланным документам из военкомата числился без вести пропавшим.

    Долго она ждала своего мужа, не подпуская к себе заглядывающих на неё мужчин, но время шло, а Вани всё не было. Поля стала уже Апполинарьей  Ивановной и в колхозе работала учётчицей: по утрам посылала людей на работу и учитывала их рабочие дни. С каждым годом надежда на возвращение мужа таяла и когда она совсем исчезла, ей уже исполнилось тридцать лет. Родителей давно не было в живых: отец погиб в сорок первом, мать умерла почти сразу же после получения похоронок на сыновей Шурку и Лёшку, погибших один в сорок втором, другой в сорок третьем. Поля жила одна в огромном деревенском пятистенке. Вечера коротала за вязанием подвесов на кровать, накидушек на подушки, за вышивкой. Вышивала крестиком, гладью. А когда глаза уставали, включала радио и слушала передачи. Особенно ей нравились рассказы о любви. Слушала, плакала и, если у рассказа был счастливый конец, в сердцах восклицала:
– Есть же счастливые люди!

    По должности Поле часто приходилось бывать в соседней деревне, где и познакомилась с Леонидом. Чем чаще встречались, тем пристальнее смотрели друг на друга. И однажды Леонид спросил:
– Поля, можно к тебе в гости приду?
Конечно, она понимала, что не чай пить придёт, но ответила просто:
– Приходи, коли хочешь.

    Знала, что предаёт память о муже и окончательно его хоронит, но ей так хотелось быть хоть немножечко счастливой. Понимала – счастье ворованное: Леонид был женат и имел троих детей, но ничего поделать с собой не могла. А через год у неё родилась дочка – её радость и горе. Да разве не радость быть матерью?! Дочка, Варенька, стала смыслом всей её жизни. И всё бы хорошо, да только Варенька была, как две капли, похожа на младшую дочку Леонида, Верочку, родившуюся почти одновременно с ней. И получилось так, что стали они учиться в одном классе. Население не обманешь, но все помалкивали и не досаждали сплетнями ни Поле, ни Сане – жене Леонида.

    Так и жили бы дальше – муж на две семьи, да только, когда Варя училась в 5 классе, пришло Апполинарье Ивановне письмо из Германии. Пригляделась к почерку и всплеснула руками:
– Да это же письмо-то от Вани! – и обомлела, руки затряслись, губы задрожали, веки намокли.
Подкосились ноги, опустилась на стул у кухонного стола,  и какое-то время сидела, не решаясь распечатать письмо. Немного придя в себя, трясущими руками распечатала и начала читать…

     «Здравствуй, моя любимая Полюшка!»
Слёзы потекли ручьём. Подошла к рукомойнику, умылась. Холодная вода привела в чувство и, не выпуская полотенца из рук, продолжала читать.
«Даже не знаю, с чего и начать: с конца или с начала. Начну, пожалуй, сначала. В сорок пятом, когда наша часть вошла в Берлин и двигалась по улице, я увидел маленькую девочку, которая перебегала дорогу. Не думая, я бросился ей навстречу и тут – взрыв. Одно помню, что я упал на неё. Девочку зовут Леона. Как мне потом рассказала её мать Хильда, наша часть наткнулась на засаду и все почти погибли, меня же местные жители унесли вместе с девочкой в госпиталь, который находился неподалёку, предварительно переодев в гражданское.

    Леона была жива-здорова, только сильно напугана, а я долгое время находился без сознания. Как рассказала Хильда, документов при мне не оказалось. До сих пор не понимаю – почему. Врачам же она сказала, что я – её земляк  Иво. Так я стал немцем по имени Иво Леманн. Хильда, используя свои связи, достала мне документы, удостоверяющие мою личность. Снаряд разорвался по всей очевидности совсем рядом, и часть осколков попали в меня. Профессионализм немецких докторов вернул меня к жизни, но, когда я очнулся – не мог вспомнить ничего из прошлой жизни – кто я, откуда? Единственное, что помнил – это русскую речь.

    Хильда всё время, пока я лежал в госпитале, дежурила около меня.  Скорее всего она это делала в знак благодарности за спасение своей дочки. Леоне было всего четыре годика.  Когда настал день выписки, Хильда сказала мне:
– Пойдём ко мне! Поживёшь пока у нас, а там видно будет.
Хирург предупредил:
– Подлатали мы тебя, но не до конца. В тебе сидит ещё один осколок, у самого сердца. Мы не рискнули его доставать. Постарайтесь не делать резких движений, тяжёлых нагрузок, может, всё и обойдётся – не зашевелится. Если вдруг почувствуете себя плохо – обращайтесь.

     Так я оказался в немецкой семье под немецким именем. Хильда жила одна с дочкой. Не буду описывать, как она меня оберегала ото всего, что могло бы  повредить моему здоровью. Я начал привыкать к немецкой речи, даже сам постепенно начал говорить по-немецки, но, чтобы не забыть русский язык, учил Хильду и Леону разговаривать по-русски. Примерно через год мы с Хильдой поженились, а Леону я усыновил, так мы стали семьёй. Память ко мне не возвращалась,  и я уже привык к своему новому имени и новому месту жительства.

    Но, буквально полгода назад, я попал в аварию. Автобус, в котором я ехал на работу, столкнулся с грузовой машиной и перевернулся. Меня без сознания доставили в ту же больницу, где я лечился после взрыва. Медицинская техника достигла высокого уровня, и врачи без труда обнаружили, что осколок снаряда пошевелился и без операции не обойтись. Мне сделали операции, осколок достали, я какое-то время находился в коме, а когда вышел из комы – вспомнил всё: и тебя, моя Полюшка, и родителей, и деревню свою,  и адрес.  Всё-всё! Как только выписали из больницы, так вот сразу и пишу тебе письмо.

    Для меня война, получается, только что закончилась, хотя  День Победы официально отпразднован  двадцать пять лет назад.  У тебя, наверное, и семья новая есть, и дети. Нет, ты не думай, я не в претензии – тебе же всего восемнадцать исполнилось, когда выходила за меня замуж. Но так хочется тебя увидеть, увидеть своих родных, свою деревню, искупаться в речке нашей каменистой…  На этом писать заканчиваю. Передавай привет всем родным и знакомым.  Буду чувствовать себя лучше – приеду. Иван»

    Поля долго плакала, словно во второй раз оплакивала своего мужа, только в первый раз, что без вести пропал, а сейчас – пропал для неё совсем.  Вроде бы порадоваться надо, что жив, а сердце рвалось на части – брошенка. Мелькнули слова из письма «Передавай привет всем родным…» и снова полились слёзы:
 – Родных-то и не осталось уже никого, разве что в городе тётка, так она  давно его похоронила.

    Послышались в сенях шаги. Полина письмо торопливо сунула под клеёнку на столе. Подумала:
– Наверное, дочка из школы идёт.
И, действительно, дверь распахнулась и со словами «Мама, это я!» вошла Варя.
Весь остаток дня она была задумчивой и рассеянной. Дочка, заметив это, спросила:
– Мама, что с тобой? Что-то случилось?
– Нет, доченька, ничего не случилось. Просто, наверно, устала. Пойду, прилягу. А ты тоже выучи уроки и ложись спать.
Вот уж и дочка сладко посапывает, а у Поли как не было сна, так и нет. Она, чтоб не потревожить сон Вари, потихоньку вышла в горницу и снова достала письмо, вглядываясь в родной почерк мужа. Подумала:
– Ну и пусть женат. Главное – жив! А я… А у меня есть дочка, моя Варенька! Да и сама, слава Богу, на здоровье не жалуюсь. Проживём как-нибудь.
И с этими мыслями снова пошла спать. И, как ни странно, быстро уснула.

    А на следующий день с утра пошла в колхозную контору и предупредила председателя колхоза:
– Ищите новую учётчицу. Поедем мы с Варей к тётке в Киев. Уж больно зовёт нас к себе. Старая она стала.
Председатель сначала посокрушался, а потом в знак согласия закивал:
– Ладно, Апполинарья Ивановна. Раз такое дело, то, конечно, езжайте. Накажу, чтобы подготовили расчёт.
А сам думал:
– И хорошо, что надумала уезжать. Баба, конечно, работящая, да плохо то, что семью другую разрушает. Вон, Леонид, какой был тракторист, а запил. А Саня, его жена, осунулась, исхудала, как-никак четверо робят, да ещё и дояркой работает, а помощи от мужа никакой.  Может, уедет, так хоть в семье всё наладится.
Поля с Варей собрались по-тихому и уже через неделю уехали в райцентр, а там – на пароход. Стоя на палубе, долго смотрели вслед удаляющимся родным местам…

     Через недолго Иван получил письмо от Поли, в котором она писала, что очень рада за него, что жив и здоров и что у него всё хорошо.  Писала, что долго его ждала, но потом вышла замуж и растёт дочка. В конце письма просила её не искать, так как покинула родные места навсегда. Письмо было отпущено, по всей вероятности на какой-то промежуточной станции без обратного адреса.

    С тех пор никто не видал ни Апполинарьи Ивановны, ни Вари.
Её уезд из родных мест и письмо Ивану разрубили все узлы, завязанные войной. Для неё начиналась жизнь с чистого листа…
Так, по крайней мере, думала Поля, в последний раз взглянув на удаляющиеся дома, и вытерла слёзы, которые катились и катились…
– Мам, ты чево? Ведь всё хорошо, правда же?
– Варенька, конечно, всё хорошо! Разве у нас с тобой может быть плохо? А? – И улыбнулась.
– Мама, смотри: а чайки за нами летят. Наверное, нас провожают.
– Наверно, – как эхо, откликнулась Поля.

   Билеты у них были куплены палубные. Народу, как всегда, много. В трюме тесно и жарко. Конечно, в каюте намного комфортнее, да билеты туда простому смертному не всегда можно купить: или их уже нет (разошлись по родным и знакомым), или денег недостаточно. Но бывает и по другой причине: пассажиры стремятся просто-напросто на этом сэкономить деньги. Вот все и стремятся купить палубные места. И дёшево, и на месте будешь. А неудобства полсуток-то можно и потерпеть. Терпели все, терпели и Поля с Варей, пристраиваясь на своём чемодане. Приближалась ночь, дочка задремала и вскоре заснула, положив голову к маме на колени. А Поля задумалась:
– Куда ехать? Где приткнуться? Образования нет. Денег только на дорогу и на первое время. Родных нет. А про тётку на Украине просто так я председателю сказала, чтобы отпустил. Ну ладно. На первое время попрошусь к тёте Дуне. Как-никак из нашей деревни. Может, пустит на пару дней. А там видно будет.
Думала-думала и задремала…

И снится ей сон: будто идут они по улице в каком-то городе поздно вечером, а в домах света ни у кого нет. И вдруг между многоэтажками они увидели небольшой деревенский дом, а в нём свет. Полина стучится. Дверь открывает древняя старушка:
– Чево вам? В такую поздень!
– Переночевать бы нам с дочкой. Не пустите? Ни у кого больше света нет. Только вот у Вас.
Оглядев их с ног до головы, та коротко кивает:
– Проходите.
А когда зашли, старушка куда-то исчезла, а они оказались в тесной комнатушке с очень низким потолком. Полине стало тяжело дышать, Варя тянула её обратно к выходу, а Полина не могла сдвинуться с места…
   
    В трюме зажёгся свет.  Полина проснулась и долго не могла отойти ото сна.
– Что это? Предупреждение? Тогда о чём?
Свет выключили, пассажиры снова окунулись в сон, а Полина так больше до утра и не сомкнула глаз. Думы, которые были в начале пути, возвратились с новой силой…


   Областной центр встретил пассажиров парохода моросящим освежающим дождиком. Полина с Варей направились к вокзалу.
– Переждём дождь, – коротко бросила Поля дочке. Варя молча кивнула. Она следовала за матерью, разглядывая асфальт: как-никак он для неё был в диковинку; голубей, снующих по асфальту, удивляясь их количеству.
– Мам, смотри, а они и людей не боятся! Какие смелые! – но Поля прикрикнула:
– Иди давай, не отставай!
Хотя ещё не было и семи утра, но на речном вокзале уже толпился народ и стояла очередь за билетами. Полина с Варей отыскали свободные сиденья и присели. Достав остатки еды, припасённой на дорогу, начали завтракать.
– Полинка? – раздался рядом с ними голос.
Поля подняла глаза и увидела свою одноклассницу Любку Синицину. Обрадовано воскликнула:
– Любка? Привет!
Люба после школы, в сорок первом, окончила медицинские курсы и была направлена на фронт. Была ранена и оказалась в госпитале, где познакомилась с лейтенантом и вышла за него замуж. После войны они приезжали в деревню, но вскоре уехали в областной центр. Слышала, что она окончила медицинский институт и работает в областной больнице хирургом.
– Поля, это твоя дочка?
– Да! Варя.
Узнав, куда и зачем едут Полина с дочкой, Люба предложила:
– А не хочешь поработать в больнице? У нас вечно не хватает санитарок. С жильём помогу. Есть у нас от больницы общежитие.
Полина, не раздумывая, согласно закивала головой. От переизбытка чувств выступили на глазах слёзы…
– Полинка, да перестань. Всё нормально будет! Ты же в школе хорошо училась. Поработаешь, поосмотришься, а там, глядишь, получишь какую-нибудь специальность.

    Трудолюбия Поле было не занимать: сначала работала санитаркой. Была аккуратной и внимательной с больными. Прошло пять лет. Видя добросовестное отношение к работе, заведующий хирургическим отделением предложил учиться на медицинских курсах. Окончив их, Поля стала работать медицинской сестрой и вновь стала Апполинарьей Ивановной. Больные про неё говорили:
– У Апполинарьи Ивановны  лёгкая рука! Укол сделает – и не почувствуешь. И сама очень добрая и внимательная. Вот бы все врачи такими были!

Варя после окончания средней школы поступила в сельскохозяйственный техникум на бухгалтера. Училась на повышенную стипендию.
Поля на работе подала заявление на получение квартиры, но годы шли, а очередь не двигалась. Вроде бы подходили и под закон: матери-одиночке – в первую очередь. Но Варя стала совершеннолетней, и закон уже был не на их стороне. Они продолжали ютиться в общежитии. Хорошо, что за него не нужно было платить. Жили хотя скромно, но всё необходимое было. Однако Поля стала замечать, что Варя стала её стесняться, особенно при посторонних. А однажды летом, на рынке, когда закупала новую одежду для Вари к следующему учебному году, дочь вспылила:
– Да хватит торговаться! Стыдно уж! Как нищие! Не покупай лучше ничего. Прохожу и в старом.
Поля хотела сказать ей, что это рынок, что там и надо торговаться, но в глазах вдруг потемнело и, прижав руку к груди, медленно сползла на землю… Была вызвана «Скорая», потом месяц в больнице…

Дочка приходила редко, ссылаясь на занятость. Чувствовалось, что они продолжали отдаляться друг от друга. Выйдя из больницы, Поля устроилась ещё на одну работу: уборщицей в общежитии, но денег всё равно не хватало. Стипендии дочка уже не получала, стала выпивать. За работой Поля и не заметила, что дочка не ходит на учёбу. Это потом, когда пришло письмо из техникума, почувствовала беду. В нём уведомлялось, что её дочь отчислена из техникума. Были разговоры, слёзы, но всё без толку. Варя не хотела ни учиться, ни работать. Появились сомнительные друзья. Дома иногда не появлялась  сутки, а то и двои.
Вот тут-то она и вспомнила про свой сон на пароходе.
– Надо было вернуться домой, в деревню. Всё бы, может, было не так. Я всю жизнь только для дочки и жила. И что теперь? – размышляла Апполинарья Ивановна и впервые почувствовала своё бессилие.
– Может, это мне расплата за то, что уводила чужого мужа из семьи?
Как-то в очередной раз дочка не пришла ночевать. Прошёл день, второй, третий, но Вари так и не было. Забеспокоилась: больше, чем на двое суток, раньше не пропадала. Пыталась искать Варю, но в городе – это не в деревне. Все попытки были напрасными. Написала заявление в милицию о пропаже дочери, но вестей никаких не было.  И с ней случился инфаркт.

Лежала в той же больнице, где и работала, только в терапии.  Подруга Люба старалась её поддержать, чем могла, но она ждала дочь. Думала, что вот-вот откроется дверь и зайдёт её Варенька. Но она так и не пришла. После инфаркта восстанавливалась тяжело, на работе сильно уставала, и от приработка пришлось отказаться.
Варя пришла домой в один из зимних вечеров перед Новым годом. В дверь позвонили. Сердце у Поли ёкнуло: «Варя?!»
– Кто там?
– Мама, это я, Варя,
Ноги у Полины сделались ватными. Хорошо, что стояла у дверей, кое-как отперла и упала на руки дочери. А когда очнулась, опять увидела больничные стены и у кровати сидела Варя.
– Мама, ну слава Богу!
Были слёзы, извинения и снова слёзы…
В больнице по душам поговорить не удавалось, но Поля заметила перемену: дочка была к ней внимательна и нежна, а ещё заметила, что она поправилась. Подумала: «Не беременная ли», но свои предположения держала при себе.
После выписки из больницы, Варя призналась матери, что ждёт ребёнка, но предупредила, чтобы та ничего не спрашивала об отце. Она заверила, что обязательно восстановится в техникуме (оставалось и доучиться-то всего год) и всё у них будет хорошо.
И, действительно, жизнь помаленьку начала налаживаться. Варя  восстановилась в техникуме, но перевелась на заочное отделение и пошла  работать кондуктором на автобус. Полина дорабатывала последний год перед пенсией. С тех пор, как уехала из деревни, она не пыталась устроить свою личную жизнь, хотя был тут, в хирургическом отделении, один разведенный, который оказывал ей внимание. Но что-то перегорело в ней по отношению к мужчинам, и она старалась под любым предлогом быть подальше от него. Видя холодность с её стороны,  всё своё обаяние переключил на другую.
Жизнь постепенно входила в размеренный ритм: дом, работа, дом. Дочка днями работала, вечерами сидела за конспектами.
Через семь месяцев родилась внучка Марина. Варя оказалась хорошей, заботливой матерью.
Было трудно, но учёбу она не бросила, а летом получила диплом бухгалтера. Её направили работать в колхоз неподалёку от областного центра. Полина к этому времени вышла на пенсию и оставила работу. Главный врач уговаривал её ещё поработать, но она не согласилась.

Варю в правлении колхоза приняли радушно, выделив двухкомнатную квартиру со всеми удобствами в четырёхквартирном каменном доме. Она предложила матери переехать к ней, но та отказалась, резюмировав:
– Нет, Варя, не поеду я к тебе. Нянчиться помогу. Ты поезжай, а Марину оставляй у меня, ни о чём не беспокойся. Вот устроишься, внучка той порой подрастёт, а потом её и заберёшь. Да и личную жизнь, может, наладишь. А нас будешь проведывать, тут недалеко, и всего-то пятьдесят километров.
На том и решили. Через полгода Варю назначают главным бухгалтером – очень уж толковым специалистом оказалась. Недаром начинала в техникуме учиться на повышенную стипендию. А когда Марине исполнилось полтора годика, Варя забрала её к себе. Видя, что мать расстроилась, успокоила её:
– Мамочка, не расстраивайся. Там есть детский садик. Марине с детьми будет интереснее. А ты к нам приезжай в гости в любое время. Может, сейчас поедешь? Места всем хватит.
– Нет, дочка, не поеду. Здесь всё-таки и больница рядом, если что. А ты звони чаще, а то я буду переживать.
– Не переживай, мамочка! Всё будет хорошо!
И, действительно, всё было хорошо. Через год Варя вышла замуж за Михаила, шофёра того же колхоза, где она работала, а ещё через год у них родился сынишка Саша.
Полина визитами своими не надоедала: приедет, навезёт гостинцев,  переночует ночку и обратно в своё общежитие. Иногда встречалась со своей школьной подругой, Любой. За чашкой чая вспоминали школу, деревню, односельчан. Но чаще грустила в одиночестве.  А ещё зачитывалась романами о любви.  Читала и думала:
– У самой-то не случилось счастливой любви, так хоть о ней в книжках почитать.
Читает и плачет, вспоминая своего Ванечку:
– Где-то он. Жив ли? Получил ли тогда моё письмо?

   Иван, прочитав письмо от Поли, был в недоумении и растерянности. Появилось много вопросов: «Почему? Зачем? Куда?». А ответов не было. И это его мучило.  Да и раны беспокоили. В хорошую погоду ещё ничего, а перед непогодой всё тело начинало ныть. Днём на работе как-то забывался. Работа в типографии требовала внимания и полной отдачи сил. А приходя домой, он закрывался в комнате и вспоминал детство, юность,  Полюшку…  И сердце сладко замирало. Хильда заметила резкие перемены в муже, но, помня, что его нельзя расстраивать, помалкивала. Дочь Леона вышла замуж и жила отдельно от родителей.
   Секретов у Ивана от жены не было.  Она знала о письме на родину и  ждала ответа с нетерпением и с каким-то потаённым страхом. Но из ответа стало ясно, что русская жена не ждала его. Хильда думала, что Иван попереживает и успокоится: как-никак уже двадцать лет вместе, да и жили дружно, друг о друге заботясь. Любви, правда, особой не было. Но вышло всё по-другому. Иван мечтал о восстановлении своего имени, мечтал вернуться в свою деревню и найти свою Полюшку:
– Посмотреть бы на неё да попросить прощения.
Но после операции что-то пошло не так: всё внутри болело. Пришлось снова лечь в больницу. Стояла осень тысяча девятьсот шестьдесят шестого года. Ивану ещё исполнилось сорок пять лет, но в душе он себя чувствовал дряхлым стариком. А больничная палата ещё более удручала его душевное состояние.
– Да что я о себе возомнил?! – в который раз он задавал себе этот вопрос.  – Дурак ты, Иван! Думал, вот она получит письмо и сразу примчится к тебе, или хотя бы напишет, что, мол, приезжай, буду ждать? Ни того, ни другого не случилось и уже не случится. Так что успокойся и живи своей немецкой жизнью.
И тут же начинал спорить с собой:
– Что, разве я за это сражался четыре года, чтобы забыть своё русское имя и русские корни и жить в стране бывшего врага? Нет, не дождётесь! Не на того напали! Вот выкарабкаюсь и поеду домой!
   Но оказалось не так всё просто. Одного желания было мало. Неоднократное обращение в советское посольство никаких результатов не давало. По документам он немец, и бесполезно бить себя в грудь и утверждать, что он русский и зовут его Иван Митюшин. А свидетелей – одна жена Хильда. Да и она-то только и знает, что Иван спас её дочку и разговаривал по-русски. Правда, видела, что он был одет, как советский воин, но это всё к делу не пришьёшь. Нужно было подтверждение, что он – это и есть Иван Митюшин, уроженец такой-то деревни, служивший в такой-то части. Он слал письма-запросы в родной сельсовет, однополчанам, своим командирам. Прошёл год, второй, третий…
   Трудно передать, сколько пришлось перетерпеть оскорблений и унижений, прежде чем вернуть себе своё русское имя. То ли сыграл тридцатипятилетний юбилей со Дня Победы, то ли судьба сжалилась над бывшим старшим сержантом Иваном Матюшиным, но все документы наконец-то были восстановлены. Большую роль здесь сыграли  его послужные награды: медаль «За отвагу» и орден Отечественной войны первой степени.

     Стоял май одна тысяча девятьсот восьмидесятого года. Новый паспорт на руках. Переезд из Германии в СССР разрешён. Иван стоял одетый. У порога стоял собранный чемодан и сумка. Хильда скрывала от мужа покрасневшие глаза. Чувствовала, что, если уедет – не вернётся. Хотя понимала: это всё равно когда-нибудь случится. Хильда начала одеваться, но Иван обронил:
– Не надо. Не провожай. Я тебе напишу. Леоне передай, что я её люблю и желаю ей всего хорошего!
Расставание было для обоих каким-то неловким. Он судорожно прижал Хильду к себе, поправил у неё спадающую на глаза прядь волос и, посмотрев как бы извиняюще  в её глаза, шагнул за порог. Если бы оглянулся, то увидел: Хильда стояла у окна…
В поезде под мерное покачивание и монотонный стук колёс Иван быстро задремал.
И снится ему сон: идёт как будто по дороге в свою деревню, а впереди – Поля. И так отчётливо. Он кричит:
– Поля, постой! Подожди меня!
А Поля идёт, не оборачиваясь. Он уже бегом бежит, но расстояние между ними почему-то не уменьшается, а наоборот, увеличивается. Потом Поля и вовсе исчезает.
Проснулся в холодном поту. Щемило сердце. Достал валидол, положил под язык. Задумался:
– Где-то сейчас Поля? Что  с ней?
Сердце то радостно томилось от встречи с малой родиной, то начинало ныть:
– Найду ли Полю?
От областного центра до районного  Иван доехал на рейсовом автобусе, благо, билеты были. До его деревни тоже ходил  автобус. Удивлялся и радовался:
– Надо же! Раньше-то ведь только на лошадях  да пешком добирались до города.
Дорога была хоть и трясковитой, но Иван даже не заметил, как доехал до места. Подхватив чемодан с сумкой, он направился в свою деревню Митюшино. Всей истории деревни никто не знает, но только большинство её жителей в тридцатые годы носили фамилию Митюшины. До деревни ещё было километра два, но Иван, несмотря на тяжесть поклажы, шёл, на удивление, легко и бодро, оглядываясь по сторонам и отмечая про себя:
– Сельмага уже нет – дом чей-то на его месте. Новый Дом Культуры! А это  наша гора, с которой зимой катались. Только  какая-то низенькая стала. Новый мост через реку. Надо же! А вот по этому ручью мы с пацанами кораблики пускали…
За размышлениями показались первые дома родной деревни. Глазами отметил:
– Вон пятистенок Полюшки, а напротив – мой, вернее, дом моих родителей.
Подойдя ближе, проговорил:
– Ну, здравствуй, родина! Наконец-то я дома!
И заплакал…
Соседка Санька, ровесница Ивану, в это время была в огороде, копала грядку. Увидев незнакомого мужчину, разглядывающего дом, крикнула:
– Мужчина, вы кого-то ищете?
Иван смахнул рукой слёзы, повернулся на голос и, узнав Саньку, прокричал в ответ:
– Соседка, здравствуй!
– А ты кто? – подойдя ближе к Ивану и близоруко вглядываясь, спросила она.
– Сань, не узнаёшь что ли?
– Ну-ка, дай-ка посмотрю на тебя поближе, – и всплеснула руками. – Да неуж-то Иван, мой сосед? Или жив?
– Да, это я. Как видишь: жив!
– Ой, дак дом-то уж  тридцать слишком годков как без хозяина. Прохудилась и крыша, и крылечко перевело.
– Ничего, всё поправлю.
– Чего тут стоим-то?! Пойдём давай к нам! Переночуешь, а завтра обтопишь дом и перейдёшь к себе. Муж-то у меня – Валерка Жуков, поди-ко помнишь, на два года нас с тобой старше. Дети уже разъехались – трое их у нас. А мы с ним теперь вот вдвоём. Оба на пенсии. По хозяйству ряхаем. Он ещё рыбалкой и охотой увлекается, а я больше домашними делами, – тараторила Санька.
Она и на уроках всегда говорила быстро, за что нажила себе прозвище Санька-тараторка.
Соседи оказались гостеприимными: стол, собранный на скорую руку, ломился от вкусностей, по которым Иван так соскучился: картошки в мундире, солёных рыжиков в сметане, брусники топлёной… За стопочкой самогонки  Иван вкратце поведал о своей жизни за границей, и как он там оказался. Санька слушала и то руками всплескивала, то слёзы вытирала, то улыбалась… После исповеди Ивана соседи стали рассказывать о том,  кто умер, кто сейчас в деревне живёт…
– А Поля? Где моя Поля? Не знаете случайно? – перебил их повествование Иван.
– Не знаем, – почти одновременно ответили супруги.
Подумав немного, Санька, продолжила, как бы рассуждая:
– Уехали они с дочкой как-то внезапно, будто бы после какого-то письма. А куда – никто не знает.
– Она мне написала, что они всей семьёй уезжают.
– Да не было у неё никакой семьи, – перебила Ивана соседка, – нагуляла она дочку Варю, вот с ней-то и уехала.
Валерий одёрнул жену, и та замолчала.
Наступившая ночь для Ивана была без сна. Чем дольше думал, тем больше винил себя:
– Ну и дурья моя голова! Напугал, видимо,  я тогда Полю своим письмом. Расхвастался, что  у меня всё хорошо. Не подумал: а каково ей будет читать об этом. Она-то ведь так всю жизнь и прожила ни женой, ни вдовой.  Это из-за меня сорвалась с родимого места. Не хотела, чтобы я видел, какая она одинокая и несчастливая. Где теперь искать?
Ремонт дома двигался медленно: боевые раны давали о себе знать, да и тяжести поднимать ему было нельзя. Хорошо помог сосед. Крышу перекрыли, крылечко сделали новое. Стал потихоньку обживаться, в мыслях не теряя надежду найти Полю.
 А через год летом на юбилее местной школы он неожиданно встретил школьную подружку  Поли – Любку Синицину. Тут-то он и узнал, что всю жизнь его Полюшка прожила одна, воспитывая дочь Варю, и снова ругал себя за чёрствость и нерасторопность.
Назавтра рейсовый автобус увозил Ивана на встречу к своей любимой.
– Какой, интересно, она стала? Простит ли меня? Пустит ли на порог?
С вокзала Иван прямиком направился к Поле. Вот и то общежитие, квартира… Осталось позвонить в дверь. Иван медлил. Руки вспотели. Пот выступил на лбу. Обтёрся рукавом и решительно нажал на звонок.
Не услышав никакого движения за дверью, подумал:
– Может, не дома?
И нажал ещё раз.
Послышались шаги:
– Кто там?
– Поля, это я, твой Иван!
Сколько раз она представляла эту встречу! Сколько раз мечтала о ней! И всё равно оказалась настоль внезапной и неожиданной, что Поля растерялась. Открыла дверь дрожащими руками и увидела перед собой поседевшего мужчину со шрамом на лице. Мелькнуло в подсознании:
– Встретила бы на улице – не узнала, – а вслух проронила:
– Ваня?!
И хлынули слёзы.
– Полюшка, родная, перестань, не плачь, – пытался успокаивать Иван, неуклюже вытирая свои слёзы и отмечая про себя:
– Постарела, но всё такая же красивая!

P.S.
Иван уговорил Полину вернуться в деревню, где они и стали жить потихоньку.  Иван пристрастился к рыбалке, увлекая своим занятием и Полю. На лето к ним Варя привозила детей. Жизнь продолжалась… Или начиналась? Это пусть решит каждый из читателей сам!