Сложность и простота языков

Как-то в беседе с одной знакомой я заметила: то, что практически каждый человек, даже не зная английского, но нахватавшись языка из окружающей среды, может сказать без ошибок, по-немецки сделать этого не сможет. То есть: я думаю, простейшие фразы на английском может сформулировать каждый. Потому что какое-то количество английских слов знакомо тоже каждому. Из песен, из фильмов, из рекламы, из разговорчиков со сверстниками. Я могу, например, сказать: I see a nice boy , даже не зная английского. Почему я могу это сделать правильно? Потому что глагол в первом лице единственного числа по форме не отличается от неопределённой формы, то есть не спрягается. Потому что у существительного boy нет рода и по падежам оно тоже не изменяется, то есть не склоняется. Прилагательное тоже не склоняется. Артикль тоже не склоняется. Поэтому при минимуме грамматики я и могу построить эту фразу правильно.

А что у нас в немецком? Почему в немецком так легко это не получится? Во-первых, глагол спрягается, и я должна думать, какое здесь лицо, чтобы проспрягать глагол  с правильным окончанием. Существительное склоняется, а именно склоняется неопределённый артикль мужского рода. Я должна думать, а в каком падеже я должна просклонять это существительное. В данном случае – это винительный падеж (Akkusativ), потому что глагол “видеть” управляет винительным падежом. Коме того, существительное  Junge  (мальчик) относится к группе существительных  n-Deklination, то есть к существительным, которые во всех косвенных падежах и во множественном числе получают окончание –n/-en.  О склонении прилагательных тоже нужно иметь представление, а именно: после неопределённого артикля мужского рода в винительном падеже у прилагательного будет нейтральное окончание –en, так как указание на род и падеж взял на себя неопределённый артикль и прилагательному это не нужно делать. Это общее правило для склонения прилагательных. Да, и не забудем написать существительное Junge  с большой буквы, потому что в немецком все существительные пишутся с большой буквы.

Короче, чтобы построить предложение  Ich sehe einen netten Jungen, я должна  прокрутить  в голове массу информации из граммматики немецкого языка. Можно ли построить  это предложение правильно, не зная немецкого? Нет, нельзя.

И это благая весть для немецкого языка, потому что это доказывает, что он не примитивный, как языки, в которых не нужно думать о роде существительного, о склонении прилагательных, о падежах, которых нет как нет.  В немецком всё это (и ещё много чего ещё) присутствует, значит, человек, размышляя или разговаривая на этом  языке, думает, то есть задействует свои нейронные связи. Чем больше нужно думать, тем больше нейронных связей, тем активнее работа мозга, тем вариативнее мышление, а, значит, и действия.

Во всём ли хорош немецкий или в нём есть к чему придраться? Давайте придерёмся.

Объясняя своим ученикам, что длинных немецких слов бояться не нужно, я разлагаю их на части и показываю, что они собираются по принципу “лего”. У этой “сборки” есть свои правила (а немцев без правил и представить себе невозможно), есть свои соединительные согласные – “магниты”, как мы их называем. Слова, собранные по принципу “лего”, звучат убого, если их сказать по-русски:

платьяшкаф  (Kleiderschrank)
прохладношкаф (Kuehlschrank)
рыбасуп (Fischsuppe)
летоплатье (Sommerkleid)
карманынож (Taschenmesser).

Переводим-то мы такие слова на русский, конечно, с помощью прилагательных, но только представьте себе: немцы не любят заморачиваться со склонением прилагательных, они  произносят эти слова именно так – составляя их вместе. А ведь в немецком есть масса суффиксов именно для образования прилагательных,  и в немецком есть прилагательные, и они склоняются.  Но принцип “лего”  используется тоже очень широко, сложносоставные слова – это визитная карточка немецкого языка. Принцип  “лего” делает язык компактным, с одной стороны, но более примитивным, с другой. Причину тяготения немцев к конструкциям «лего» в речевой деятельности я объяснила в одном из предыдущих очерков.

И тут хочется порадоваться за наш родной язык. С его разнообразием правил и исключений из правил, с великим множеством падежных окончаний как у существительных, так и у прилагательных, с понятием вида, которое приводит  иностранцев, изучающих русский, в ступор. Да чего в нём только нет! Он щедрый, ни на чём не экономит. Думать на этом языке – счастье. Говорить – наслаждение. И придраться не к чему.

Можно ли сказать, что чем (с нашей точки зрения) примитивней язык, тем примитивней мышление нации, говорящей на этом языке? Это не совсем так. Хотя с точки зрения нейролингвистики это, наверно, правильно. Для работы мозга важно не только количество образующихся и  постоянно обновляющихся нейронных связей, но и сам этот процесс  - тренинг образования нейронных связей. Чем чаще нейронные связи образуются или обновляются на одном участке мозга, тем легче проходит этот процесс на других, потому что такой опыт распространяется на весь мозг, а не только на какой-то ограниченный участок.  У каждого языка, которыми мы владеем, есть свой участок мозга. Когда мы учим ещё один иностранный язык, активизируется новый участок мозга, и здесь тоже начинается процесс образования новых нейронных связей. Чем больше языков мы учим, тем легче проходит процесс изучения каждого последующего языка, именно потому, что мозг уже на предыдущих научился быстро образовывать нейронные связи.

Кстати, именно потому, что участки мозга, отвечающие за разные языки, почти не связаны между собой, не рекомендуется при изучении иностранного языка  активно пользоваться родным, т.е. не надо переводить слова и предложения изучаемого языка на родной – это затрудняет формирование отдельного участка мозга для этого языка. Нужно учиться понимать читаемое и слышимое без перевода на родной язык.

А что касается кажущейся «примитивности» некоторых языков, то это верно не во всём. Может быть, у языка нет понятия склонения, почти отсутствует спряжение, существительные не различаются по родам, но вдруг образование времён обнаруживает определённую сложность, а произношение слов не соответствует их графическому изображению,  т.е. в языках есть компенсаторные механизмы. То есть, языков, которые могут оставить мозг совсем  без работы, нет.

Наверно, какие-то языки требуют меньшего  количества нейронных связей, чем другие. Это что-то значит для менталитета нации-носителя данного языка? Очевидно, что да.  Как уже было упомянуто:  чем больше нейронных связй, тем активнее работа мозга, тем вариативнее мышление, а, значит, и действия.  Маловариативное мышление отличает  большое количество мыслительных стереотипов, некая мыслительная зашоренность – ведь экономия на нейронных связях приводит к образованию устойчивых паттернов, которыми мозг пользуется, не задумываясь. Паттерны заменяют нейронные связи, заменяют «живые» мысли.

Не надо забывать и о том, что в каждом языке есть не только вербальная составляющая, но и чувственная. Мы чувствуем, когда нам нужно сказать что-то в совершенном  виде, а когда в несовершенном. Носители языков, в которых есть артикли, чувствуют, когда нужно употребить определённый  артикль, когда неопределённый, а когда артикль надо опустить. Немцы в разговоре чувствуют, когда они из Perfekt могут плавно перейти в Prаеteritum,  То есть у каждого языка есть особенности и сложности, для преодоления которых задействуется работа мозга.

Носителям русского языка повезло. Наш язык настолько сложен,  с какой стороны ни посмотри,  что мы можем, рассматривая другие языки, рассуждать об их сложности или, напротив, простоте, сравнивая их с родным.  И делать свои выводы.