Моя мама

Мой взгляд останавливается на фото, висящее на стене. В тёмно-бордовой рамочке – молодая, красивая женщина с чуть грустными серыми глазами, -видно, что эти глаза излучают массу испытанных ею и заполняющих её душу впечатлений. «Я вам зла не сделаю! - говорят они. - И вы будьте со мной добрей…» Тёмно-коричневые, почти чёрные волосы, тонкие черты лица, говорящие каждому, смотрящему на неё: Это – моя мама в молодости.

Она жила с родителями в Каунасе напротив консерватории. Красиво пела. Они с сестрой (моей тётей) работали в начале тридцатых годов прошлого века в редакции газеты «Дер эмес» («Правда»), выпускаемой на идиш. Она в ту пору была обручена, но перед свадьбой решила поехать позагорать в Палангу. Там она и встретила моего папу, студента юридического факультета Каунасского университета. Обручение мамы было расторгнуто по её желанию, и они поженились с папой. У них родились дети: мои – сестра Леночка (в 1939 году) и брат Владик (в 1940 году). А уже после войны появились на свет мы с сестрой Светой.

***
С тех пор прошло более десяти лет. У нас в семье не было принято разговаривать о прошлом, всё, что было до нашего с сестрой рождения, инстинктивно замалчивалось, за исключением общей темы войны. Теперь, после открытого мне моей двоюродной сестрой, - я понимаю, почему это происходило. Родителям хотелось предать забвению терзавшие их моменты, пережитые во время второй мировой войны. Литву оккупировали фашисты, сопровождая своё прибытие массовыми убийствами населения. Как во всей Европе фашисты в первую очередь уничтожали евреев и коммунистов. Отец и дядя пошли воевать за советскую власть. Мама со своей родной сестрой и двумя детьми отправились в Узбекистан искать укрытия. Нашли ли они его там?..
В этой южной стране в 1943 году старшая мамина дочка Леночка, моя самая старшая сестра, заболела скарлатиной, её поместили в инфекционное отделение больницы Ташкента, и там она, заразившись от других пациентов дифтерией, умерла. Её маленький брат Владик в том же году заболел воспалением лёгких. Когда мама принесла ребёнка в больницу, он очень понравился старшей медсестре, и та предложила моей маме взять его к себе на воспитание, чтобы облегчить жизнь его матери и самого ребёнка. Мама отказалась. Между тем Владик понемногу выздоравливал, и наступил день, когда маме сказали: «Приходи завтра утром забирать ребёнка». Утро наступило, мама пришла в больницу, и ей сообщили… что её сын умер ночью… Я, родившаяся после войны, впоследствии видела, как плакала мама, когда прощалась с телом папы. Не так ли она плакала, узнав, что, ей не удалось уберечь первых двух детей?..

Мама с тётей и её дочкой нашли жильё в Намангане. Жили они впроголодь. Чтобы что-то поесть, шли на базар и пробовали товары у каждого прилавка. Но торговцы их быстро раскусили и, когда видели, как они приближаются, кричали: «Голодранцы идут!..» Их не подпускали к прилавкам. По словам моей двоюродной сестры, им приходилось есть жмых, чтобы не умереть с голоду. Район, где они жили, был подвержен частым землетрясениям, в такой степени, что часто по ночам приходилось моментально выбегать из дома, ища спасения. О чистоте приходилось мечтать, иногда по утрам они находили в ботинках тараканов. Вокруг ползали скорпионы. О качестве тамошней воды могу судить по огромному зобу, который образовался там у мамы, с ним она вернулась в Литву и прожила всю недолгую жизнь. По-видимому, он и явился в будущем причиной её смерти.
Но, наконец, война и ужасы закончились. Мама с тётей и моей двоюродной сестрой вернулись в Литву. Папа также вернулся из армии. Тяжелейшие моменты, пронзавшие всю семью, остались позади, в воспоминаниях, которых мама с папой гнали от себя. Уже на следующий год родилась моя сестра Света, а через три года родилась я. Меня назвали по имени умершей Леночки. Родители радовались, что, наконец, наступила спокойная жизнь. Проживали мы в верхней части Вильнюса на улице Шальтиню (тогдашней Англю – Угольной). Папа поступил на работу в бухгалтерскую контору. Мама на работу не вышла и осталась с нами дома. Она всё ещё была красивой, весёлой, сердечной, на лице её мало отразились события прошедшей войны. Она все воспоминания хранила внутри.

У папы заболело сердце, и всё, что требовалась дома, делала мама. Несмотря на тяжёлую работу, она очень любила петь. Особенно ей нравился романс А. Вертинского:

«…Я сегодня смеюсь над собою,
Мне так хочется ласки и сказки,
Мне так хочется глупенькой сказки,
Чтоб забыть этот дикий обман…»

Я никогда не интересовалась, что это был за дикий обман, но очень любила её слушать.

Нас с сестрой воспитывали любя, но в строгости, не баловали. Я до пятнадцати лет не знала, что такое конфеты, а поощряли нас, детей, за хорошее поведение лимонадом. Мы всегда были чистыми, хорошо одетыми, сытыми. Мама берегла нас с сестрой, помня произошедшее с её первой дочкой Леночкой, меня даже не отдали в детский садик из боязни заболеваний. Однако папа хотел нас закалять. Никогда не забуду, как было +9 градусов, а мы пошли к речке, и папа велел нам с сестрой искупаться. Такое купание могло окончиться воспалением лёгких. Мама спорила с папой, но он был непреклонен. А мама?.. Она не плакала, явно вспоминая своих первых детей, она просто стояла, на лице её не было видно переживаний. А я сейчас думаю, каково ей было тогда… Нам с сестрой пришлось искупаться, но очень быстро мы вышли. В холодной воде не так просто плавать, однако самое трудное – выйти из неё, когда воздух кажется ещё холодней, чем вода.

Папино состояние ухудшалось, он уже не мог выходить гулять из-за количества ступенек. Мы жили на четвёртом этаже в доме с высокими потолками. Каждая ступенька, а они были высокими, причиняла ему неимоверные страдания. Он вышел на пенсию. Но, вот, наконец, как бывшему подпольщику, ему дали новую квартиру на Антоколе, на первом этаже, вернее пол-этажа - надо было подняться на несколько ступенек. Помню, как мы с мамой ходили по этой квартире и замечали всё новое и интересное. Она оценивала удобства и неудобства с практической точки зрения. А мне, девятилетней, больше всего запомнились стенной шкаф в коридоре и баллон газа в кухне. На старой квартире у нас была голландская печка, а варили там на плите, отапливаемой горящими дровами. Я другого себе и не представляла, а тут – радиаторы и газовая плита… И, наконец, – три комнаты!

Так мы прожили ещё несколько лет. Мама взяла подработку – вязание шарфов для фабрики. Доминирующей мебелью в гостиной стали станок для вязания и пианино, на котором играла сестра. Папа постепенно угасал, сердце его уже не могло работать, как следует. Умер он в больнице, прощание с его телом состоялось в одном из залов Вильнюса. Там, у его открытого гроба сидела мама и беспрерывно плакала. Рядом с ней была моя сестра Света, потом сестре надо было идти на лекцию, и я подошла и сменила её. Прошло много часов, затем папу отвезли домой. Я страшно боялась, что буду ночевать в одном доме с покойником. Но выхода не было, и я молчала. На следующее утро пришёл автобус, шофёр и несколько мужчин из автобуса взяли из дома и укрепили гроб в середине автобуса, а мы – семья и несколько самых близких друзей сели вокруг. Я была в ужасе, мне казалось, что крышка гроба слетит во время езды, и я увижу покойника, лицо которого было открыто в зале прощания, но молчала. Мне тогда уже было тринадцать лет, и я прекрасно понимала, что рта раскрывать в такой ситуации нельзя. Потом нас ждало кладбище и небольшой митинг товарищей с работы. После похорон мы в том же автобусе вернулись домой. Я хорошо помню, что именно в этот период, взглянув на лицо мамы, испугалась, насколько она выглядела очень-очень плохо, контрастно своему прежнему облику, лицо её было полностью жёлтым и очень худым, взгляд выражал боль, и я поняла, что она серьёзно больна. Но ничего не сказала ни ей, ни сестре, ни тёте. Меня учили быть тактичной, и я слишком буквально представляла, что это значит. Просто пришло знание, что очень скоро я останусь круглой сиротой. Мама уже не могла делать много вещей, еду приготавливала сидя, а её внешний вид был по-настоящему нехорошим.

***
Это произошло в один из зимних дней начала января, когда я вернулась с катка. Мама стояла возле софы, странно выбрасывала руки влево и всё время повторяла фрагмент одного и того же слова, не в силах выговорить его целиком. Сестра вызвала скорую помощь, и больную отвезли в больницу, где её сразу же ждала операция на мозг. Врачи знали, что после открытия черепа их ждёт один из двух сюжетов: либо инсульт, либо рак. Это оказался рак. Врачи вырезали опухоль. После операции маме стало лучше, однако приступ повторился уже через день. Затем её не стало… Почти ровно через год после смерти папы мама вернулась в землю к своему мужу. Помню, стояли январские морозы, и я удивлялась, как маме не холодно в одном платье и платке в гробу, стоявшему на двух шестах над вырытой ямой. Когда я её целовала, я почти не почувствовала холода её тела из-за мороза вокруг. Но полностью доверяла взрослым: они знали, что и как надо делать. Вернувшись домой, мы с сестрой постелили себе в большой комнате. Первые несколько дней я боялась спать из-за кошмаров. Потом постепенно всё уладилось. Мама не приходила ко мне во сне, она просто ушла без возврата…

***
Однажды мы с сестрой вошли внутрь Кафедральной башни возле замка Гедиминаса и просматривали там выставку картин. Проходя между них, мы вдруг увидели портрет нашей мамы картины одного из литовских художников. Картина была нарисована в дни маминой молодости, в её бытность красавицей, но интересно, что художник изобразил её именно такой, какой она выглядела перед смертью. Мы тогда купили открытку с изображением картины. К сожалению, при переезде в Израиль сестра взяла себе эту открытку, и я уже много десятков лет на неё не смотрела. Теперь у меня есть – только фото молодой красивой замечательной женщины, перечёркивающее страдания, через которые пришлось пройти ей –
МОЕЙ МАМЕ.