Герострат

Это была ночь, когда мир, не зная того, разломился надвое.

356 год до нашей эры. Июль. Город Эфес, жемчужина ионийского побережья, спал, убаюканный тёплым дыханием Эгейского моря. Лишь в великом храме Артемиды — чуде света, воздвигнутом из мрамора и кедра, — горели вечные светильники.

В это же мгновение, за тысячи стадиев к северу, в Пелле Македонской, стонала в муках царица Олимпиада. Рождался Александр.
Артемида Эфесская, богиня охоты и родовспоможения, была там. Её эфирное присутствие, сотканное из лунного света и аромата диких трав, незримо касалось лба роженицы, облегчая боль, направляя новую, великую жизнь в этот мир. Богиня была полностью поглощена этим актом: она знала, что этот ребёнок изменит карту мира, и её долг был — обеспечить его благополучное пришествие. Эфес был далеко, храм её стоял веками, что могло случиться за одну ночь?

У колонн храма Артемиды стоял человек. Герострат. Он не был ни безумцем в медицинском смысле, ни злодеем по натуре. Он был пуст. Обычный погонщик ослов, чьё имя тонуло в гуле базарной площади. Но внутри этой пустоты жила, как вампир, одна-единственная, жгучая, уродливая потребность — быть. Не просто существовать, а запечатлеть себя в памяти мира. Построить что-то великое он не мог — у него не было ни дара, ни терпения. Оставалось одно.
В руке он сжимал факел, пропитанный смолой. Его трясло, но не от страха, а от сладострастного предвкушения.

Герострат коснулся факелом тяжелой кедровой двери. Огонь, почуяв пищу, радостно взвился вверх.
— Ну вот и всё, Артемида, — прошептал Герострат, наблюдая, как пламя начинает облизывать колонны. — Ты занята своими царями, а я... я займу твою постель. Веками люди строили этот мраморный сон, чтобы прославить тебя. Тысячи рук, миллионы драхм... всё для того, чтобы я, Герострат, стёр это за один час.
Он вошёл внутрь, туда, где стояла гигантская статуя богини из чёрного дерева. Пламя уже гудело под кедровым потолком. Дым ел глаза.
— Смотрите на меня! — закричал он в огненную бездну. — Смотрите, как легко рушится вечность! Теперь моё имя станет её тенью. Вы запретите его произносить? Отлично! Это лишь сделает его громче в тишине ваших страхов. Храм падёт, но Герострат останется. Завтра вы проснётесь в мире, который я изменил.
Храм рухнул с рёвом, который заглушил даже шторм, начавшийся в Пелле при рождении Александра. Чудо света превратилось в груду дымящегося мрамора.

Наутро Эфес проснулся нищим. Ужас сменился яростью. Герострата нашли быстро — он и не скрывался, сидя на холме и глядя на руины с улыбкой победителя.
Перед казнью, на площади, заполненной разъярённой толпой и чиновниками свиты, Герострат не оправдывался. Он вышел вперёд, закованный в цепи, его лицо было седым от пепла, глаза горели лихорадочным блеском. Люди кричали: «Убить! Сжечь его!», «Кто это? Придумайте ему имя "Мразь"!». Житель города, Лисандр, кричал: «Ты убил нашу гордость, погонщик!». А старуха Клео проклинала: «Твоя тень будет блуждать в пепле, не зная покоя!».
Герострат поднял руку. И на мгновение площадь стихла.
— Я не прошу прощения, — его голос был тихим, но его услышали все. — Я знаю, что вы меня казните. И вы издадите указ, запрещающий моё имя. Но... — его улыбка стала болезненной. — Разве это не доказывает мою победу? Я каюсь... каюсь в том, что у меня не было иного пути. Каюсь, что я был так мал, что лишь через разрушение великого смог стать видимым для вас. Я полюбил свою тень больше, чем ваш свет. Моя жизнь была этой борьбой. И теперь я ухожу в неё.
Его казнили. Тело бросили в море. Власти Эфеса издали указ «забвения», но историк Феопомп записал имя преступника, и план Герострата сработал.

Но для Герострата казнь не стала концом. Он очнулся в ином пространстве. Здесь не было ни огня, ни мрамора, лишь бесконечное, замкнутое поле из тусклых зеркал и горящей пыли. Это был мир его собственной души, застывшей в мгновении преступления.
Он долго блуждал, глядя на тысячи своих отражений — все они были пусты, у всех были голодные глаза погонщика ослов. Он не мог простить себя. Он ненавидел эти зеркала, он ненавидел эту пыль.
— Я сделал это! Моё имя знают! — кричал он в пустоту. Но пустота не отвечала.
И вдруг он увидел свою жизнь со стороны, внутри горящей звезды, запертой в этом замкнутом пространстве. Он увидел, что вся его жизнь, каждый день, каждая обида была борьбой не с миром, а с самим собой. С той пустотой, которую он сам же и вскармливал. Огонь храма был лишь последним, отчаянным вскриком этой борьбы. Звезда его жизни пылала, но она была чёрной, она не давала света, лишь поглощала его.
И вот в небе полуночной, за зеркалами, больше не было этой чёрной звезды. Она упала. Летя сквозь пространство, она выбирала, куда рухнуть — в мир вечного прощения (где его поступок был бы смыт любовью) или в мир вечного сожаления (где он вечно переживал бы ужас содеянного).
В последнюю секунду, в то мгновение, когда судьба должна была решиться, Герострат, летя сквозь пустоту, увидел своё отражение в осколке зеркала прямо перед глазами. Он посмотрел себе в глаза — не в глаза вампира тщеславия, а в глаза того маленького погонщика ослов, который просто хотел быть любимым.
И он произнёс, вкладывая в эти слова всю силу своего существования:
— Прости меня, мне очень жаль, я тебя люблю. Я прощаю себя.

И там, в новом пространстве, куда упала эта звезда, случилось чудо. Гнев Артемиды, тщеславие Герострата, память людей — всё это было переплавлено в акте самопрощения. Он не родился погонщиком ослов, он не стал пеплом.
Он родился новой звездой. Но не чёрной, сосущей свет, а сияющей тихим, ровным, изумрудным блеском. Эта звезда была полна любви и свободы созидания.
И теперь её видно ночью с нашей земли. Она находится точно на 12 часов 37 минут и 16 секунд, если смотреть из-под открытого ночного неба Ярославля. Она сияет, напоминая о том, что даже из пепла величайшего преступления, через искреннее прощение, может родиться чистый свет.