Дурацкий поступок 1

Перед нами работа, требующая скорейшего выполнения.
Работа обязательно должна быть сделана сегодня, и все же мы откладываем ее. А почему?
Ответа нет, кроме того, что мы испытываем желание поступить наперекор, сами не понимая зачем.
«Бес противоречия»
Эдгар Аллан По


Наверняка, и даже безо всякого сомнения, у всякой взрослой особи (в особенности у особи мужского пола) имеется в загашнике некоторое количество жизненных ситуаций, воспоминания о которых никак нельзя отнести к определению «ностальгия». Большинство из них произошли в период бурления гормонов, отрицания отрицаний и неумелого общения с противоположным полом и алкогольными напитками. Ныне, мысленное возвращение к тем деяниям, вызывает неловкость, досаду, а о некоторых фактах личной биографии и вовсе хочется забыть.

Но совершал я в своей жизни и поступки, к которым определение «глупые» никак не подходит. Потому как последствия от младых шалостей (ссора с другом; случайная связь без средств предохранения; нетрезвая выходка), хотя и неприятны в дальнейшем, но в общем-то не могут коренным образом исковеркать личное земное существование. Будет у тебя одним приятелем меньше, сколько-то раз посетишь вендиспансер, либо просто сообщишь вчерашним собутыльникам, что «был не прав». Всего-то делов, а разговоров было. Мне же хочется поведать о сознательно совершённых действиях:
• произошедших в достаточно зрелом возрасте
• при полном отсутствии алкоголя в крови
• необходимости в которых не было ни малейшей
• могущих привести к самым что ни на есть печальнейшим последствиям
И поэтому не нашедшие у меня иного цензурного определения (нецензурных как-раз-таки хватает) кроме как «поступки дурацкие».

                № 1

Пешие перемещения я любил всегда. Несмотря на данный с рождения излишний вес и, соответственно, не самую лучшую физическую подготовку. Лет этак до сорока мои сверстники туристы – альпинисты отказывались брать меня с собой в серьёзные походы – восхождения, по причине того, что я никак не мог поддерживать предложенный ими темп передвижения. Я здраво понимал это и посему не таил на них никакой обиды, с интересом слушая повествования о переходах и перевалах. К средине жизненного пути, благодаря регулярным пробежкам и посещению бассейна, я подравнялся с ними в спортивных параметрах, и за последние двадцать с хвостиком лет мы куда-то дошли и поднялись. До наступления периода совместных путешествий я время от времени, тихо сам с собою, ходил в простенькие одно – двух - трёх дневные походы. 

В основном я перемещался по Крымским горам. Обусловлено это было тем, что моя первая жена выросла в Бахчисарае: городе – фонтане, воспетом Александром Сергеевичем. Мы довольно часто ездили туда с детьми, благо жилая площадь родительского дома позволяла не тратиться на гостиницы. А обилие солнца, персональная корова с молоком, куры с яйцами, сад – огород и морские купания, благотворно сказывались на здоровье подрастающего поколения. В связи с личной непоседливостью, через несколько дней после приезда, у меня уже не вызывали бурного восторга плодоносящие яблони и груши, а также домашнее вино и свежевыгнанная чача. Охота к перемене мест тянула к путешествиями по установившейся традиции, на два – три дня мне достаточно легко предоставлялась увольнительная для очередного похода. Ниякого чорта робыть (делать тебе нечего) для проформы ругалась любимая тёща, складывая продукты домашнего производства в мой старенький абалаковский рюкзак.

Следует напомнить, что в первой половине 90-х ни о каких спутниковых навигаторах, скачивании карт в Интернете (впрочем, как и о самом Интернете) речи ещё не шло. А посему, я перемещался в соответствии с маршрутами, разработанными моим тестем, в молодости немало походившим по крымским возвышенностям. И надо сказать, что весьма схематично нарисованные им карты ни разу не подвели меня в плане расположения тропинок, родников и мест произрастания дикой сливы (терна) или шелковицы (туты). И именно тесть летним вечером одна тысяча девятьсот девяносто четвертого года, за совместным распитием, случайно обмолвился о ЗКП.

Более полную информацию о Запасном Командном Пункте Черноморского Флота (ЗКП ЧФ) ныне каждый желающий может подчерпнуть на просторах мировой паутины. Не желающим рыться в Интернете вкратце сообщу, что вблизи поселения с характерным для Крыма названием Морозовка, в 80-е годы прошлого столетия, в теле горы Мишень, были выдолблены многоуровневые и многокилометровые тоннели и помещения, предназначенные для размещения командования Черноморского Флота на случай, не дай Бог приключившейся, ядерной войны. И мало того, что выдолблены. Было установлено дорогостоящее оборудование, смонтированы системы жизнеобеспечения, завезены продукты питания на склады…. Надо ли говорить, как беспощадно было всё это разломано и разграблено после развала Союза Нерушимого. Ныне ЗКП представляет собой погружённую в темноту сложную систему подземных коридоров, со следами вырванных кабелей на стенах, остатками металлоконструкций под неведомые агрегаты, сохранившимися надписями «Медпункт» либо «Аппаратная» и совершенно невообразимого количества залитого бетона, стырить который не представляется ни малейшей возможности.

Незамедлительно после начала строительства данному объекту был придан статус наисекретнейшей секретности, и все жители упомянутого посёлка Морозовка давали подписку с обязательством «никому и ни гу-гу». Но так или иначе, коренное население, периодически покидало родные пенаты с целью навестить иногородних родственников, посетить районную поликлинику либо съездить в отпуск. Как известно, обещание хранить тайну, особливо государственную и суперсекретную, для многих людей является абсолютно непосильной ношей и во многом преувеличенные слухи по полуострову всё-таки распространялись. По крайней мере до моего сведения тестем было доведена информация о том, что расположен там подземный аэродром, с которого, после нанесения врагом ядерного удара, взлетят бомбардировщики дабы отмстить вероломному супостату.

Заметив проявляемый мною интерес к данному объекту, тесть забеспокоился, и безо всякого присущего ему юмора, принялся отговаривать от каких-либо попыток его посещения. По имеющимся у него «самым точным сведениям», охранялся ЗКП не хуже Байконура либо государственной границы с Китаем в 70-е годы. И поэтому можно было легко огрести неприятностей в виде задержания с последующим этапированием в спец колонию для любопытствующих граждан, либо попросту и без затей быть подстреленным из неувядаемого автомата Калашникова. Я заверил его, что «не было и в мыслях», скрепил обещание лихо опрокинутой стопкой, но на деле признаться задумался. Природное любопытство таки ввязалось в ожесточённую борьбу со здравым смыслом.

Напомню, что на дворе стоял одна тысяча девятьсот девяносто четвертый год, мне исполнилось тридцать лет и я вполне здраво отражал происходящие в стране перемены. Нерушимое рушилось, неделимое делилось, а непотопляемое тонуло. Касалось это и «закрытых», «режимных» и иных «особых» объектов. Отработав без малого четыре года на заводе «среднего машиностроения», я лично наблюдал как снималась охрана, демонтировались заборы, а скупщики цветного металла, радиодеталей, запчастей и иных материально технических ценностей открыто вывешивали свои объявления возле заводской проходной с указанными расценками за стыренное и вынесенное казённое имущество. Ни бдительный «первый отдел», ни защитница - милиция никак не вмешивались в процесс разворовывания действующего оборонного предприятия и поэтому меня терзали смутные сомнения насчёт сохранности оборудования и десятках зорких часовых на законсервированном объекте.

Разработанный мною план посещения был прост до чрезвычайности. Прикинувшись туристом – одиночкой (коим я в общем-то и был), начать подъём на гору Мишень с противоположной от посёлка Морозовка стороны. В случае обнаружения преграды в виде забора из колючей проволоки (бетонных плит, сетки «рабица»), незамедлительно разворачиваться и уходить в обратном направлении, для правдоподобия предварительно потоптавшись на месте, пожав плечами и почесав в затылке. Ну а если меня всё-таки задержит бдительная охрана, то предъявив личные документы, как дятел упрямо долбить - твердить версию о безмерной любви к пешим походам в неразведанных местах. В случае начала следственных действий вся Бахчисарайская родня, в особенности разговорчивая тёща, вне всякого сомнения подтвердила бы информацию о том, что: «Который год по горам шляется, в огороде работы полно, у всех зятья как зятья– днём картошку окучивают, а вечером самогонку пьют…». Словом, надёжное алиби было мне гарантировано.

И надо сказать, что непроверенная информация о наличии секретного объекта, а также мои сомнения по части его надежной охраны, начали подтверждаться в самом начале подъёма. Поваленное бетонное ограждение красноречиво подтверждало две вещи. Во-первых, то, что «во глубине сибирских руд» всё-таки было чего-то упрятано. Зачем иначе, скажите на милость, огораживать по периметру обычную возвышенность? «Этак никаких волостей не напасёшься», в том смысле, что суммарной мощности крымских цементных заводов нипочём не хватило бы для монтажа заборов вокруг всех гор многострадального полуострова. А с другой стороны, видимые разрушения защитного ограждения, снимали мои опасения по части круглосуточной зоркости и строгого пропускного режима. А посему я продолжил движение, достигнув через некоторое время высшей точки горы Мишень.

Наверху, догадки о наличии подземных сооружений, переросли в уверенность. Посередине закатанной асфальтом площадки из скальной породы выходили две вентиляционные трубы, диаметром никак не менее полутора метров. К тому времени я имел высшее техническое образование, и не смотря на его многочисленные пробелы, смекнул, что подобные воздуховоды предназначены для проветривания весьма объёмных помещений и мелькнувшая было мысль о наличии в горе колхозного овощехранилища не выдерживает ни малейшей критики. Дополнительным подтверждением служило то, что к указанной системе вентиляции подходила выложенная бетонными плитами дорога, также не являющаяся привычной частью пейзажа Главной Крымской Гряды. По этой дороге я и начал спускаться, разглядывая достаточно крутой склон, предполагая увидеть какой-то тоннель, наподобие железнодорожного, закрытый от незваных посетителей воротами либо решёткой. Но ничуть не бывало. По мере снижения мне всё чаще попадались разбросанные остатки стройматериалов и небольшие полуразрушенные сооружения, но ничего похожего на вход в царство Кощея, гномов или орков - гоблинов я не приметил. Вскоре, в непосредственной близости, показались домики села Морозовка, и я пошёл обратно наверх.

При всей бесхозяйственности, присущей развитому социализму, никто не стал бы безо всякой цели прокладывать дорогу на обычную гору, завозить по ней фундаментные блоки, обломки кирпичей, прутья арматуры, в изобилии валявшиеся вдоль «бетонки», дабы просто раскидать их в художественном беспорядке в крымском лесу.  Врата в подземелье явно должны были находиться где-то неподалеку. Я вновь попытался включить инженерное мышление, развивать которое меня на протяжении пяти лет безуспешно призывал преподавательский состав нашей кафедры. Коль скоро подземное укрытие было засекречено, то входной портал должен был быть как-то замаскирован от наблюдения с недремлющих империалистических спутников. В тоже время, вход в него не мог представлять собой узкую щель или нору, в которую мог ввинтится лишь жилистый и худощавый спецназовец. Пусть и не подземный аэродром, о котором так уверенно сообщал мне тесть, а какой-либо пункт управления, предполагал наличие объёмного оборудования и командного состава в виде пузатых генералов. Ни то, ни другое никак не могло ввинтиться ни в какую щель, а требовало доставки на большегрузном автотранспорте. Следовательно, на склоне горы должно было находиться сооружение, внутри которого и скрывался заветный Сезам.

Данные логические размышления принесли свои плоды. Моё внимание привлёк заброшенный бетонный сарай, мимо которого я прошёл по пути вниз, не обратив на него ни малейшего внимания. Войдя в дверной проём со снятой дверью и вывороченным косяком, пройдя через несколько раскуроченных комнат с застарелыми следами человеческой жизнедеятельности на полу, я наконец увидел ЭТО! Если быть более точным, то я увидел здоровенный тоннель, уходящий в непроглядную темноту. Радостные эмоции от находки переполняли меня, поэтому по инерции, практически не останавливаясь, я достал из рюкзака фонарь и зашагал в горную глыбь…. Метров через пятьдесят меня остановила жизнеутверждающая надпись на стене, выведенная красной краской со зловещими потёками: «ЗАПОМНИ, ТЫ ВСЕГО ЛИШЬ ЕДА!». Я притормозил, огляделся и прислушался. Вход ещё был виден, но уже весьма расплывчато по причине того, что дневной свет в маскировочный сарай проникал скудно, исключительно через выломанную дверь и щели в халтурно уложенной крыше. Что-то немедленно закапало с потолка, гулко отдаваясь зловещим эхом и давая волю струхнувшему воображению, незамедлительно нарисовавшему одиночку – туриста, недавно освежёванного и подвешенного про запас для провяливания на крюк к потолку. Дарвиновская теория о происхождении homosapiens от трусливых животин стремительно возобладала над гордой человеческой свободой от предрассудков, исповедуемой строителями социалистического общества, я торопливо повернул вспять и несколько раз наступив на застарелую жизнедеятельность, вскоре вновь стоял под открытым небом.

Безо всякого сомнения, в настоящее время в той ситуации, я сказал бы себе нечто вроде: «Место безусловно интересное! Надо будет взять с собой пяток друзей, необходимое количество водки, мощные фонари и употребив перед входом обследовать его безо всякой паники и спешки». Впоследствии всё произошло именно так. Но в ту пору я был ещё достаточно молод и юношеский максимализм полностью не покинул мой взрослеющий организм. Воспоминания о недавней слабости - трусости стучали в сердце не хуже пепла, оставшегося от бедолаги Клааса. В тоже время, возвращаться обратно в тоннель ну очень не хотелось. Необходимо было найти какой-то компромисс. На свою беду я вспомнил, что видел ещё один подобный сарай, выше по склону, во время спуска с горы. Решение было принято – дойти до второго бетонного сооружения, посмотреть, чего находится в нём, а после этого уже продолжить пешее путешествие по гористой местности. Сказано – сделано, и пройдя порядка семисот метров я заглянул в вывороченный дверной проём здания – близнеца. На полу присутствовала аналогичная жизнедеятельность, а в глубь горы уходил аналогичный тоннель.

В тот день инженерная мысль почему-то никак не хотела покинуть мою насквозь гуманитарную голову. Пораскинув умом, я сообразил, что подземные катакомбы вероятно представляют собой два параллельно уходящих в гору тоннеля, начинающихся в двух сараях и соединённых между собой во глубине горы проходами - перемычками. Посему, я и сделал вывод о том, что если пойти по данному тоннелю и свернуть направо на ближайшем повороте, то я выйду в параллельную галерею, по которой смогу вернуться к солнцу и небу через сарай - близнец, трусливо и спешно покинутый мною пятнадцать минут назад.

К сожалению, либо наоборот – к счастью, мы не можем воспроизвести эмоции, нахлынувшие на нас в тот или иной момент жизненного пути. Например, ты можешь лишь вспомнить, как радостно скакал козлом и гордился собою после первого «удачного» свидания с девушкой, либо напротив, переживал после расставания с ней. Но ты не имеешь возможности, по собственному желанию, проникнуться именно тем восторгом или тем самым разочарованием. Да и мой скромный литературный талант, не позволяет в полной мере поведать о противоречиях, буквально раздиравших меня. Рассказать о тщетной борьбе здравого смысла, надрываясь вопившего о недопустимости одиночного путешествия во тьме и неизвестности, с той самой дурью, о которой я сообщал в начале данного повествования. И уж тем более, я не сумею подобрать нужных эпитетов, чтобы описать состояние своей нервной системы во время этого страшного маршрута.

Могу лишь сказать, что это был самый непростой километр в моей жизни. А мне таки есть с чем его сравнить. Например, бесконечный последний переход после пары недель странствий по горам, тайге и болотам, когда тебе остаётся пройти не более получаса до заветного сельмага с пивом и колбасой. Подъём на перевал Сарьяз в Киргизии, где, пропустив солнечный удар в свою глупую непокрытую голову, я несколько часов практически полз, набирая эту клятую тысячу метров. Первая километровая пробежка в парке после поочерёдно перенесённых гепатита и описторхоза и набранных за время излечения ста тридцати килограммах живого веса…. Но у всех этих несладких перемещений, имелись два больших преимущества. Во-первых, на поверхности земли, можно воочию фиксировать и планироватьсвоиstepbystep. Шлёпая в гору под тяжёлым рюкзаком, ты говоришь себе нечто вроде: «Минут через десять, я дойду во-о-он до того высокого дерева…возле которого кажись валяется дохлый осёл. Следовательно, отдых под раскидистыми ветвями невозможен, в связи с антисанитарными условиями, вызванными трупным разложением ни к месту издохшей скотины. И мне придётся подняться ещё во-о-он до того здоровенного камня, надеясь на то, что в его желанной тени ни один осёл (козёл) не завершил свой ослиный (козлиный) жизненный путь». В темноте подземелья я был полностью лишён этой возможности- намечать какие-либо реперные точки. Однообразные бетонные стены, свод и пол, освещённые не далее, чем на десять метров лучом «круглого» советского фонарика, не давали ни единого шанса понять, что меня ждёт впереди, а оглянувшись назад, я не имел ни малейшей возможности определить какое расстояние уже преодолел.

Но главным отличием подземного маршрута было конечно не это. Перемещаясь по поверхности земли, ты ничего не боишься. Конечно, случаются разовые происшествия с некстати объявившимся медведем, покатившимся камнем либо опрокинутой последней бутылкой спирта, на которую второпях между первой и второй забыли накрутить пробку. Всё это сопровождается выбросом адреналина и утратой какого-то количества невосстанавливаемых нервных клеток. Но длится этот выброс и продолжается утрата не более пяти – десяти минут. Медведь решает, что он не настолько голоден, камень оказывается не таким уж большим, да и катится мимо, а из рюкзака достаётся резервная алкогольная заначка. В лабиринтах ЗКП неиссякаемая адреналиновая река лилась внутри моего организма на протяжении всего перемещения, а нервные клетки гибли миллионами, проклиная перед кончиной разговорчивого тестя за излишнюю болтливость.

Если кто-то не в курсе, то могу авторитетно заявить, что усталость от психологической нагрузки, по своим последствиям, нипочём не уступит, а в чём-то и превзойдёт нагрузку физическую. Ещё в далёком детстве, я бывал сильно удивлён, когда моя мама, трудившаяся в ту пору на должности главного конструктора, вечерами приходила домой в обессиленном и вымотанном состоянии. Любознательностью я отличался всегда, а посему активно расспрашивал её о причинах такой усталости. И признаться, никак не мог понять её ответы. Выяснялось, что в течение рабочего дня она непрерывно что-то доказывала, согласовывала, ругалась с подчинёнными и руководством…. Но проделывала всё это сидя в кресле либо стоя у кульмана. Она не копала землю, не забивала костыли в шпалы и много чего ещё не делала, чтобы израсходовать кучу калорий. Вкурил я, как можно вымотаться, не размахивая при этом кайлом, лишь по завершению обучения в институте и приступив к работе на должности мастер производственного участка металлообработки. Имея в ту пору за спиной двадцать два прожитых года, ничего не понимая в резцах и фрезах (полученная мною в институте специальность называлась «Инженер – конструктор подъёмно транспортных машин») и получив в подчинение коллектив из тридцати одного человека, я незамедлительно и сполна отхватил психологических перегрузок. В дальнейшем, работая прорабом в строительном предприятии и отмотав с десяток лет на вахтах, я хапнул их в гораздо большем объёме.

Так вот, бывая на вахте и возвращаясь в жилой вагончик после самой тяжёлой ненормированной рабочей смены….После нескольких часов и нескольких километров непрерывного перемещения на нижних конечностях по территории нефтяного месторождения (нехилой физической нагрузки), после ругани с подчинёнными, заигрывания с технадзором, согласования липовых смет, будучи при этом непрерывно кусаем разнообразной кровососущей сволочью (изматывающих нервных стрессов), я никогда не испытывал опустошения, подобного тому, которое познал, выйдя на Солнце и воздух из темноты и страха.

Кстати, в моей голове сохранилось весьма немногое из того подземного получаса. Помню, что понимал каким-то животным чутьём, мгновенно выбравшимся наружу из-под тысячелетней шелухи человеческой эволюции, что незамедлительно умру от разрыва сердца (миокарда в медицинской терминологии), в случае если услышу вблизи чьё-то дыхание, шаги, а тем более цоканье когтей по бетону. Также припоминаю, что когда впереди забрезжил желанный выход, я волевым усилием заставил себя не побежать к свободе и свету. Обусловлено это было тем, что на полу тоннеля, на всём его протяжении, присутствовали открытые приямки и жёлоба, а также во множестве валялись остатки металлоконструкций и обломки строительных материалов, оставшихся после мародёрского разграбления. Поэтому, переход на панический бег, с большой долей вероятности мог привести к падению и получению серьёзной травмы.

С моим состоянием после выхода из катакомб, можно ознакомиться открыв справочник лечащего врача и прочитав досье на заболевание, именуемое «Острая Реакция на Стресс (ОРС)». Подтверждаю практически все его симптомы. Такие как:
• Неадекватные поступки. Довольно долго я нёсся вниз по дороге, опасаясь, что за мной из тоннеля подвывая выскочат зазевавшиеся подземные монстры, упустившие меня в своём логове и досадующие на собственную нерасторопность.
• Тошнота и рвота. К счастью до непроизвольного мочеиспускания и более серьёзных оправлений дело не дошло.
• Повышенное потоотделение. Как мне казалось вспотело всё, включая зубы и волосы.
• И прочий тремор с тахикардией.
Но постепенно моё состояние пришло в норму. Бег перешёл в быстрый шаг, а далее в размеренную ходьбу, потная одежда просохла под крымским солнцем, а унявшаяся тряска рук позволил достать из пачки и прикурить от спички сигарету системы «Ватра». Далее пробудился и даже разбушевался аппетит. Надо заметить, что процесс поглощения пищи успокаивает меня как ничто другое, а посему вскоре задымился костёр, в котелке забулькала картошка с тушёнкой, заботливо уложенные Бахчисарайской тёщей….В тот день я ещё успел пройти до конца Чернореченского каньона.